Глава первая, просветительская, для тех, кто смутно представляет себе, что было в 1968 году и какое это к нам сейчас имеет отношение.
Тридцатилетие «Безумного года»
Это странная годовщина – 30-летие не рождения, не смерти, не основания, не разрушения, не поражения, не победы... Не какой-то конкретной даты. 30-летие целых 366 дней. 30-летие целого года, легендарного, ставшего уже символом, 1968-го.
1968-й был годом високосным, годом Олимпийских игр, годом президентских выборов в США и годом пика солнечной активности. Генрих Боровик книгу своих репортажей из США за этот год так и озаглавил: «Один год неспокойного Солнца». Правда, Боровик был неоригинален: он всего лишь процитировал плакат американского студента-демонстранта, написавшего на куске фанеры
«1968 – год неспокойного Солнца. Всякое может случиться».
Студент как в воду глядел.
В тот год мир немного сошел с ума. Помню, как лет 10 назад я однажды в библиотеке для какой-то надобности взял подшивку «Правды» за май 1968 года, начал искать нужный номер – и вдруг остолбенел: я увидел такую международную (тогда – третью) полосу «Правды», которая, казалось, могла привидеться только во сне. Официальной хроники не было. Никто никому никаких визитов не наносил. Экономических новостей не было. В братских странах ГЭС не запускали, урожай не собирали, больниц не открывали. Новостей культуры тоже не было. Было следующее. Фото «Национальная гвардия с пулеметами на ступенях Капитолия» – на случай штурма, надо полагать. Баррикадные бои в Париже. Студенческие волнения в Марселе и Лионе. Студенческие волнения в Западном Берлине и Гамбурге. Студенческие волнения в Мадриде, Барселоне, Брюсселе, Милане, Буэнос-Айресе, Панаме, Лиме и Куско (сговорились они, что ли?). Продолжаются негритянские бунты в США, вызванные убийством Мартина Лютера Кинга. Продолжается Всеамериканская кампания протеста «Молодежь против войны во Вьетнаме». В Бостоне судят доктора Бенджамина Спока. Марш миллиона бедняков на Вашингтон. Операции партизан в Южном Вьетнаме. Бои с партизанами в Анголе. Бои с партизанами в Колумбии. Успешное нападение гватемальских партизан из засады на машину шефа мобильной полиции. Вторжение монархистов с территории Саудовской Аравии в Йемен. Антивоенные митинги в Сиднее и Мельбурне. Усилились столкновения между партизанами и правительственными войсками на Северном Калимантане. В Таиланде армейские части начали новое наступление на районы, контролируемые отрядами компартии. Американский пассажирский лайнер угнан на Кубу – третий за неделю. В Биафре продолжаются позиционные бои. Правительственная авиация бомбит позиции курдских повстанцев на севере Ирака. Продолжается «культурная революция» в Китае. Продолжается наступление Патриотического фронта Лаоса на позиции сторонников Суванна Фумы. Силы ПВО Египта отбили атаку ВВС Израиля в районе Суэцкого канала. В Гане произведены массовые аресты лиц, подозреваемых в связях с военными, пытавшимися произвести переворот в апреле 1967 года. В Сьерра-Леоне пришедшие к власти военные устанавливают контроль над отдаленными районами страны. На севере Чада продолжаются вооруженные столкновения. Террористические акты в Аргентине, Бразилии, Уругвае...
Если существует Ад, то Лев Давыдович Троцкий наверняка в том 1968-м торжествующе рассказывал срочно собранным для просвещения чертям о том, что такое «перманентная революция»...
Множество нитей протянулось из 1968 года в сегодняшний день. Все описывать – никакого места не хватит. Вот только некоторые.
1968 год стал годом посмертного триумфа Эрнесто Че Гевары, погибшего в Боливии в конце предыдущего, 1967-го. Че стал знаменем и символом бунтующей молодежи в 1968-м, тогда же зародился геваризм – партизанское движение взамен «классической» пролетарской революции. Кончилось тем, что геваристы – сандинисты смогли победить в Никарагуа. Геваристы действуют и сегодня (просто у нас о них обычно не пишут): в Колумбии, Венесуэле, Перу, Мексике... Поставившие весь мир на уши захватом японского посольства в Лиме бойцы Революционного движения им. Тупак Амару (МРТА) были геваристами. Сапатисты из мексиканского штата Чиапас во главе с загадочным субкоманданте Маркосом – геваристы.
68-й с его «студенческой революцией» и «Красным Маем» в Париже вселил в массовое сознание твердое убеждение, что бунтующий студент – это явление совершенно нормальное, что так и должно быть. А главное – и сами студенты в это поверили. И вот теперь мы постоянно видим на телеэкранах толпы студентов-бунтарей – то в Южной Корее, то в Венесуэле, то в Греции, то в Сербии, то в Болгарии, то в Молдавии, то в Кении, то в Белоруссии...
«Пражская весна» 1968-го кончилась сворачиванием «оттепели» у нас самих – и все это ощутили на собственной шкуре. А с другой стороны, идеи «Пражской весны», которые пытался с фатальным 20-летним опозданием реализовать Горбачев, кончились катастрофой и внутри этой катастрофы мы до сих пор барахтаемся.
68-й год был годом «сексуальной революции» на Западе. Революция та давно закончилась и неоконсерваторы времен Тэтчер и Рейгана уже успели поплясать на ее костях. У нас сексуальная революция в разгаре. Зрелище противное, но ханжи-неоконсерваторы, как мы уже знаем из чужого опыта, еще противнее.
68-й был этапным годом в развитии феминизма, затопившего сегодня общественную жизнь в США и активно навязываемого нам бесконечными экспедициями американских миссионеров-феминисток. В 1968-м феминисты от робких доказательств необходимости равноправия полов перешли к пропаганде идеи превосходства женщины над мужчиной. И началось это со знаменитых выстрелов Валерии Соланис, основателя и единственного члена «Армии освобождения от мужчин» в известного художника и кинорежиссера, «отца поп-арта» Энди Вархолла...
В том же году в Мемфисе убили доктора М.Л. Кинга, признанного лидера черного меньшинства в США. Сторонник ненасилия и противник расовой сегрегации, Кинг показался властям «слишком опасным». Сегодня Америка расхлебывает последствия. Никогда лидер черных шовинистов Карахан не смог бы собрать и привести в Вашингтон миллион своих сторонников, если бы не был убит М.Л. Кинг, проповедовавший не превосходство черных над белыми, а равенство и братскую любовь.
68-й был годом трагедии в Сонгми и потрясшего сознание американского истеблишмента захвата вьетнамскими партизанами здания посольства США в Сайгоне. Америка потеряла веру в то, что в этой войне можно победить. Начались мирные переговоры, а миллионные молодежные демонстрации в американских городах под флагом Национального фронта освобождения Южного Вьетнама («Вьетконга») заставили США перейти к тактике «вьетнамизации», то есть к замене своих солдат «туземцами». Кончилось все поражением США. Поскольку в ходе войны экономика Юга была разрушена и миллионы людей не имели работы, масса вьетнамцев по оргнабору попала на заводы СССР. Теперь, когда развалился СССР, а следом за ним и наша экономика, эти «гастарбайтеры» стали головной болью правоохранительных органов. А еще у нас был свой Вьетнам – Афганистан, который до сих пор нам «икается».
68-й стал годом, когда ЛСД окончательно вырвался из-под контроля ЦРУ и «психоделическая революция» вступила в свои права. Достаточно один раз плотно пообщаться где-нибудь в ночном клубе с компанией «кислотников», чтобы на всю оставшуюся жизнь сформировалось желание посмотреть на «парней из Лэнгли» сквозь окуляр оптического прицела.
68-й был годом, изменившим дальнейшую судьбу рок-культуры. Год триумфального успеха «Волос», предтечи всех рок-опер; год чрезвычайного усложнения и политизации рок-культуры, когда «Битлз» записали издевательский «Белый альбом», а Леннон выпустил первый «сольник» – «Два девственника»; год, когда вышли в свет первые диски теперь уже легендарных Джанис Джоплин, «Блад, Свит энд Тиэрз», «Криденс», «Дип Пёпл» и «Джетро Талл»; год, когда были созданы не менее легендарные «Гранд Фанк», «Айрон Баттерфляй», «Лед Зеппелин», «Йес» и «Ван дер Грааф Дженерейтор»; год «бунта» рок-звезд, когда популярнейшие группы выпустили диски, явно подрывавшие основы шоу-бизнеса («Waiting for the Sun» у «Дорз», «Anthem of Sun» у «Грейтфул Дэд», «Crown of Creation» у «Джефферсон Эйрплейн»). В этот год стало ясно, что рок может быть орудием радикальной политики, и шоу-бизнес сообразил, что пора разработать методы по пресечению такого безобразия. Позже методы были найдены, опробованы, рок был приручен (убит). В конце 80-х – начале 90-х все было в точности повторено у нас в стране. В результате мы сегодня имеем «На-на» и «Иванушек-International», а ведь могли бы иметь собственных Леннонов и быстрых разумом Моррисонов...
68-й был годом, когда на волне «молодежной революции», глядя, как патлатые студенты пишут на стенах Сорбонны
«Нельзя влюбиться в рост промышленного производства!»,
солидные газеты и журналы стали брать интервью у разных «странных» философов, дружно утверждавших, что неизбежен переход к постиндустриальной цивилизации. Хотя еще не было ни персональных компьютеров, ни Интернета, ни сворачивания промышленного производства в развитых странах, не прозвучало еще модное теперь слово «глобализация»...
Движение «зеленых» – это оттуда, из 68-го, борьба за права сексуальных меньшинств – это оттуда, из 68-го, контркультура – это тоже оттуда, нерепрессивная педагогика – тоже... Много чего еще можно вспомнить. Такой был год.
Глава вторая, фактологическая, для тех, кто в общих чертах знает, что произошло в Париже в мае 68-го, но хочет знать не «в общих чертах», а с абсолютной точностью.
«Красный Май» в Париже
В ночь с 10 на 11 мая 1968 года никто в Париже не спал. Заснуть было просто невозможно. По улицам, оглашая ночь сиренами, носились машины «скорой помощи», пожарные, полиция. Со стороны Латинского квартала слышалась глухая канонада: рвались гранаты со слезоточивым газом. Целыми семьями парижане сидели у радиоприемников: корреспонденты передавали репортажи с места событий прямо в эфир. К 3 часам ночи над Латинским кварталом занялось зарево: отступавшие под натиском спецподразделений по борьбе с беспорядками – КРС (аналог нашего ОМОНа) – студенты поджигали автомашины, из которых были сооружены баррикады.... Весь город знал, что с начала мая в Сорбонне происходят студенческие беспорядки, но мало кто ожидал, что дело примет столь серьезный оборот. Утром 11 мая газеты вышли с аршинными заголовками: «Ночь баррикад»...
А начиналось все как-то незаметно – еще осенью прошлого, 1967 года. В начале учебного года проявилось давно копившееся недовольство студентов – недовольство жестким дисциплинарным уставом в студенческих городках, переполненностью аудиторий, бесправием студентов перед администрацией и профессорами, отказом властей допустить студентов до участия в управлении делами в высшей школе. По Франции прокатилась серия студенческих митингов с требованиями выделения дополнительных финансовых средств, введения студенческого самоуправления, смены приоритетов в системе высшего образования. Больше всего студентов бесило, что им навязывают явно ненужные предметы, явно устаревшие методики и явно выживших из ума (от старости) профессоров. Но в то же время в высшей школе оказались табуированы многие важнейшие проблемы современности – начиная от равноправия полов и кончая войной во Вьетнаме.
«Мы долбим бездарные труды всяких лефоров, мюненов и таво, единственное «научное достижение» которых – то, что они стали к 60 годам профессорами, но нам не разрешают изучать Маркса, Сартра и Мерло-Понти, титанов мировой философии!»
– с возмущением писали в резолюции митинга студенты из Орсэ.
9 ноября 1967 года несколько тысяч студентов провели бурный митинг в Париже, требуя отставки министров образования и культуры и изменения правительственного курса в сфере образования. Акция протеста переросла в митинг памяти только что убитого в Боливии Эрнесто Че Гевары. Корреспондент одной из французских радиостанций, присутствовавший на митинге, с искренним изумлением передает в эфир:
«Известие о смерти Че Гевары, который пожертвовал своим положением «человека номер два» на Кубе ради того, чтобы погибнуть в забытых богом джунглях за свободу чужой страны, пронеслось по умам студентов подобно урагану. Вот послушайте: они скандируют «Че – герой, буржуазия – дерьмо! Смерть капиталу, да здравствует революция!» – и многие при этом плачут».
Этот митинг – митинг памяти Че – организовала в зале «Мютюалитэ» троцкистская группа «Революционная коммунистическая молодежь» (ЖКР), которая сыграет затем важную роль в майских событиях.
21 ноября студенты в Нантере, городе-спутнике Парижа, осадили здание администрации и вынудили преподавателей допустить студентов до участия в работе органов самоуправления университета. В декабре во Франции прошла Неделя действий студентов, в которой участвовали студенты Парижа, Меца, Дижона, Лилля, Реймса и Клермон-Феррана. Власти постарались замолчать эти выступления, справедливо полагая, что проблемы у студентов во всей Франции – одни и те же, и рассказывать о студенческих выступлениях – значит пропагандировать «дурные примеры».
Власть неохотно шла на уступки. В результате с февраля по апрель 1968 года во Франции произошло 49 крупных студенческих выступлений, а 14 марта был даже проведен Национальный день действий студентов. Возникли новые формы студенческой борьбы. Студенты в Нантере 21 марта отказались сдавать экзамены по психологии в знак протеста против «чудовищной примитивности» читавшегося им курса. Такая форма борьбы (бойкот экзаменов или лекций) за повышение качества образования стала быстро распространяться по стране.
22 марта в Нантере студенты захватили здание административного корпуса, требуя освобождения 6 своих товарищей, членов Национального комитета в защиту Вьетнама, которые, протестуя против Вьетнамской войны, напали 20 марта на парижское представительство «Америкэн Экспресс» и были за это арестованы. Студенты сформировали неоанархистское «Движение 22 марта», лидером его стал учившийся во Франции немецкий студент еврейского происхождения Даниель Кон-Бендит, «Красный Дани», ставший позже символом майских событий. «Движение 22 марта» ориентировалось на идеи Ситуационистского Интернационала и его вождя Ги Дебора, автора хрестоматийной сегодня книги «Общество спектакля». Ситуационисты считали, что Запад уже достиг товарного изобилия, достаточного для коммунизма, – и пора устраивать революцию «сейчас и здесь», в первую очередь – революцию повседневной жизни: отказываться от работы, от подчинения государству, от уплаты налогов, от выполнения требований законов и общественной морали. Все должны заняться свободным творчеством – тогда произойдет революция и наступит «царство свободы», учили ситуационисты.
«Движение 22 марта» быстро радикализовало обстановку в Нантере. Власти решили выявить «зачинщиков» и наводнили Нантер полицейскими агентами. Студенты сфотографировали шпиков и устроили специальную выставку фотографий. Полиция попыталась закрыть выставку, но студенты выбили полицейских из университетских помещений. 30 апреля 8 лидеров студентов были обвинены в связи с этим инцидентом в «подстрекательстве к насилию». 2 мая администрация объявила о прекращении занятий «на неопределенное время».
Так начинался знаменитый «Красный Май». 3 мая студенты Сорбонны провели демонстрацию в поддержку своих нантерских товарищей. Демонстрацию организовало «Движение университетских действий» (МАЮ) – группа, возникшая 29 марта после захвата студентами одного из залов в самой Сорбонне и проведения в нем митинга с участием членов «Движения 22 марта», а также представителей бунтующих студентов из Италии, ФРГ, Бельгии, Западного Берлина и Испании. МАЮ сыграла позже важнейшую роль в «Красном Мае», создав «параллельные курсы», на которых в пику официальным профессорам с их официальной «наукой» читали курсы лекций приглашенные студентами выдающиеся специалисты из неуниверситетской (и даже неакадемической) среды, а иногда – и сами студенты, хорошо знавшие предмет (многие из этих студентов вскоре прославились как философы, социологи и т.п.). Лидерами МАЮ были Марк Кравец и Жан-Луи Пенину – и Марк Кравец стал вскоре одним из вождей «Красного Мая».
Ректор Сорбонны объявил об отмене занятий и вызвал полицию. КРС атаковали совершенно не ожидавших этого студентов, применив дубинки и гранаты со слезоточивым газом. Демонстрантов не разгоняли, а загоняли в угол, зверски избивали и затаскивали в «упаковки». Отступать было некуда, и студенты взялись за булыжники. Это были первые открытые столкновения студентов с КРС. Бои распространились практически на весь Латинский квартал. Силы были примерно равны: 2 тысячи полицейских и 2 тысячи студентов. Не победил никто. Столкновения утихли с наступлением темноты. Несколько сот человек было ранено, 596 – задержано.
4 мая Сорбонна – впервые со времен фашистской оккупации – была закрыта. 4-го и 5-го 13 студентов были осуждены парижским судом. В ответ студенты создали «комитет защиты против репрессий». Младшие преподаватели, многие из которых сочувствовали студентам, призвали ко всеобщей забастовке в университетах. В Латинском квартале проходили небольшие стихийные демонстрации, разгонявшиеся полицией. «Движение университетских действий» (МАЮ) призвало студентов создавать «комитеты действия» – низовые (на уровне групп и курсов) структуры самоуправления и сопротивления. Национальный союз студентов Франции (ЮНЕФ) призвал студентов и лицеистов всей страны к бессрочной забастовке.
6 мая 20 тысяч человек вышли на демонстрацию протеста, требуя освобождения осужденных, открытия университета, отставки министра образования и ректора Сорбонны, прекращения полицейского насилия. Студенты беспрепятственно прошли по Парижу, население встречало их аплодисментами. В голове колонны несли плакат «Мы – маленькая кучка экстремистов» (именно так власти накануне назвали участников студенческих волнений). Когда колонна вернулась в Латинский квартал, ее внезапно атаковало 6 тысяч полицейских из КРС. В рядах демонстрантов были не только студенты, но и преподаватели, лицеисты, школьники. На полицейское насилие они ответили насилием. Первая баррикада возникла на площади Сен-Жермен-де-Пре. Студенты расковыряли мостовую, сняли ограду с соседней церкви. Скоро весь Левый берег Сены превратился в арену ожесточенных столкновений. Со всего Парижа на подмогу студентам подходила молодежь, и к ночи число уличных бойцов достигло 30 тысяч. Лишь к 2 часам ночи КРС рассеяли студентов. 600 человек (с обеих сторон) было ранено, 421 – арестован.
7 мая бастовали уже все высшие учебные заведения и большинство лицеев Парижа. Демонстрации, митинги и забастовки солидарности перекинулись в Бордо, Руан, Тулузу, Страсбург, Гренобль и Дижон. В Париже на демонстрацию вышли 50 тысяч студентов, требовавших освобождения своих товарищей, вывода полиции с территории Сорбонны и демократизации высшей школы. В ответ власти объявили об отчислении из Сорбонны всех участников беспорядков. Поздно вечером у Латинского квартала студенческую колонну вновь атаковали силы КРС.
Вечер 7-го был началом перелома в общественном мнении. Студентов поддержали почти все профсоюзы преподавателей (только нантерская секция Автономного профсоюза преподавательского персонала филологических факультетов безоговорочно одобрила тактику репрессий), профсоюзы учителей и научных работников и даже глубоко буржуазная Французская лига прав человека. Профсоюз работников телевидения выступил с заявлением протеста в связи с полным отсутствием объективности при освещении студенческих волнений в СМИ.
8-го числа президент де Голль заявил: «Я не уступлю насилию», а в ответ группа известнейших французских журналистов создала «Комитет против репрессий». Крупнейшие представители французской интеллигенции – Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Натали Саррот, Франсуаза Саган, Андре Горц, Франсуа Мориак и другие – выступили в поддержку студентов. Французы – лауреаты Нобелевской премии выступили с аналогичным заявлением. Студентов поддержали крупнейшие профцентры Франции, а затем и партии коммунистов, социалистов и левых радикалов.
10 мая 20-тысячная демонстрация студентов, пытавшаяся пройти на Правый берег Сены к зданиям Управления телевидения и Министерства юстиции, была остановлена на мостах КРС. Демонстранты повернули назад, но на бульваре Сен-Мишель они вновь столкнулись с КРС. Так началась «ночь баррикад». Бульвар Сен-Мишель (а он не маленький!) полностью лишился брусчатки (после Мая власти залили Бульмиш асфальтом – от греха). Студенты соорудили 60 баррикад, и некоторые из них достигали 2 метров в высоту. До 6 часов утра студентам, окруженным в Латинском квартале, удавалось сопротивляться полиции. Итог: 367 человек ранено (в том числе 32 тяжело), 460 арестовано, пострадало 188 машин.
11 числа оппозиционные партии потребовали срочного созыва Национального Собрания, а испуганный премьер Жорж Помпиду выступил по ТВ и радио и пообещал, что Сорбонна откроется 13 мая, локаут будет отменен, а дела осужденных студентов – пересмотрены. Но было уже поздно: разгон полицией «маленькой кучки экстремистов» превратился в общенациональный политический кризис.
13 мая Франция была парализована всеобщей 24-часовой забастовкой, в которой участвовало практически все трудоспособное население – 10 миллионов человек. В Париже прошла грандиозная 800-тысячная демонстрация, в первом ряду которой шли руководитель Всеобщей конфедерация труда (ВКТ) коммунист Жорж Сеги и яростный обличитель коммунистов анархист Кон-Бендит. Сразу после демонстрации студенты захватили Сорбонну. Они создали «Генеральные ассамблеи» – дискуссионные клубы, законодательные и исполнительные органы одновременно. Генеральная ассамблея Сорбонны объявила «Парижский университет автономным народным университетом, постоянно и круглосуточно открытым для всех трудящихся». Одновременно студенты захватили Страсбургский университет. В крупных провинциальных городах прошли многотысячные демонстрации солидарности (например, в Лионе – 60-тысячная, в Марселе – 50-тысячная).
14 мая рабочие компании «Сюд-Авиасьон» в Нанте захватили – по примеру студентов – предприятие. С этого момента захваты предприятий рабочими стали распространяться по Франции как эпидемия. Там, где предприятия не захватывались, рабочие «просто» объявляли забастовку.
15-го студенты захватили театр «Одеон» и превратили его в открытый дискуссионный клуб. 16-го числа студенты навели некоторый порядок в Сорбонне, которую за два дня анархисты превратили в грандиозный свинарник. Сорбонной стал управлять оккупационный комитет из 15 человек. Впрочем, по требованию анархистов, боровшихся с «угрозой бюрократического перерождения», состав комитета каждый день полностью обновлялся, и потому комитет почти ничего всерьез сделать не успевал.
Вся Сорбонна, весь «Одеон» и половина Латинского квартала оказались заклеены плакатами, листовками и расписаны лозунгами самого фантастического содержания. Иностранные журналисты, раскрыв рты, табунами ходили и записывали лозунги «Красного Мая»:
«Запрещается запрещать!»,
«Будьте реалистами – требуйте невозможного! (Че Гевара)»,
«Секс – это прекрасно! (Мао Цзэ-дун)»,
«Воображение у власти!»,
«Всё – и немедленно!»,
«Забудь всё, чему тебя учили, – начни мечтать!»,
«Анархия – это я»,
«Реформизм – это современный мазохизм»,
«Распахните окна ваших сердец!»,
«Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!»,
«Границы – это репрессии»,
«Освобождение человека должно быть тотальным, либо его не будет совсем»,
«Нет экзаменам!»,
«Я люблю вас! Скажите это булыжникам мостовых!»,
«Всё хорошо: дважды два уже не четыре»,
«Революция должна произойти до того, как она станет реальностью»,
«Быть свободным в 68-м – значит творить!»,
«Вы устарели, профессора!»,
«Революцию не делают в галстуках»,
«Старый крот истории наконец вылез – в Сорбонне (телеграмма от доктора Маркса)»,
«Структуры для людей, а не люди для структур!»,
«Оргазм – здесь и сейчас!»,
«Университеты – студентам, заводы – рабочим, радио – журналистам, власть – всем!».
Тем временем студенты захватывали один университет за другим. Число захваченных рабочими крупных предприятий достигло к 17 мая полусотни. Забастовали телеграф, телефон, почта, общественный транспорт. «Франция остановилась».
18 мая, прервав свой визит в Румынию, в страну вернулся де Голль. 20 мая число бастующих достигло 10 миллионов, на заводах возникли «комитеты самоуправления» и «комитеты действия», не контролируемые официальными профсоюзами, в провинции начала складываться совершенно феерическая система распределения товаров и продуктов рабочими комитетами – нуждающимся, бесплатно. 21–22 мая в Национальном Собрании обсуждался вопрос о недоверии правительству. Для вотума недоверия не хватило 1 голоса!
22-го власти решают выслать из Франции Кон-Бендита. В ответ студенты устраивают с 23 на 24 мая в Латинском квартале «ночь гнева» (или «ночь мятежа» – «nuit d’émeute» можно перевести и так), повторив баррикадные бои. Запылала Парижская биржа. 24-го де Голль выступает с обещанием провести референдум об участии рабочих в управлении предприятиями (позже он от этого обещания откажется).
25-го в Министерстве социальных дел на рю Гренель начались трехсторонние переговоры между правительством, профсоюзами и Национальным советом французских предпринимателей. Выработанные там «Гренельские соглашения» предусматривали существенное увеличение зарплаты. Однако ВКТ была не удовлетворена уступками правительства и предпринимателей и призвала к продолжению забастовки. Социалисты во главе с Франсуа Миттераном и леваки восприняли «Гренельские соглашения» как «удар в спину революции». На стадионе Шарлети они собирают грандиозный митинг, где осуждают ФКП, профсоюзы и де Голля и требуют создания Временного правительства.
29 числа, в день чрезвычайного заседания кабинета министров, стало известно, что бесследно исчез президент де Голль. Страна в шоке. Лидеры «Красного Мая» призывают к захвату власти, поскольку она «явно лежит на улице». 30-го де Голль появляется и выступает с крайне жесткой речью, сообщив одновременно о роспуске Национального Собрания и о проведении досрочных парламентских выборов. Позже стало известно, что де Голль тайно летал в Баден-Баден, где располагался штаб французского военного контингента в ФРГ, и вел переговоры с военными. Затем он провел такие же переговоры в Страсбурге. Правда, что сказали де Голлю генералы – до сих пор никто не знает.
В тот же день воспрявшие духом голлисты проводят 500-тысячную демонстрацию на Елисейских полях. Испуганные буржуа скандируют «Верните наши заводы!» и «Де Голль, ты не один!». Это – начало конца «Красного Мая». Многие предприятия еще будут бастовать недели две. В начале июня профсоюзы проведут новые переговоры и добьются новых экономических уступок, после чего волна забастовок спадет. Предприятия, захваченные рабочими, начнут «очищаться» силами КРС – как, например, заводы «Рено».
Студенты пытались наладить с оккупированными предприятиями связь и взаимодействие. Забастовщики и студенты дали правительству арьергардный бой во Флине, где располагались цеха «Рено». Рабочие «Рено-Флин» отказались признать «Гренельские соглашения». Правительство окружило Флин тысячами жандармов. Позже это было названо «Флинским противостоянием». 17-летний лицеист-маоист Жиль Тотэн, связной между студентами и оккупировавшими Флин рабочими, спасаясь от преследовавших его жандармов, утонул в Сене. Рабочие Флина поклялись над его могилой отомстить жандармам. Озлобленные смертью товарища, студенты под пение «Интернационала» вновь соорудили в Париже баррикады и несколько часов сражались с КРС. Был полностью разгромлен комиссариат полиции на рю Перрон.
12 июня власть перешла в наступление. Были запрещены основные левацкие группировки, Кон-Бендит был выслан в ФРГ. 14 июня полиция очистила «Одеон» от студентов, 16-го – захватила Сорбонну. 17 июня возобновили работу конвейеры «Рено».
23 и 30 июня прошли (в два тура) парламентские выборы. Испуганный призраком революции, «средний класс» дружно проголосовал за де Голля.
Итак, «Майская революция» потерпела поражение. Почему же она стала символом, легендой?
В первую очередь, потому, что в мае 1968 года «внезапно», из мелкого инцидента в Нантере, причем не во время экономического кризиса, а наоборот – во время экономического процветания, впервые в европейской истории стремительно развился общенациональный кризис, вылившийся в революционную ситуацию. Это заставило многих понять, что изменилась сама социальная структура западного общества.
Во-вторых, потому, что «Красный Май» изменил моральный и интеллектуальный климат в Европе – и в первую очередь, во Франции. Вплоть до наступления эпохи неолиберализма и «новой консервативной волны» начала 80-х быть правым, любить капитализм считалось неприличным. Первая половина 70-х, осененная отсветом «Красного Мая», оказалась лебединой песней западноевропейской интеллектуальной и культурной элиты. Все сколько-то стоящее в этой области, как грустно признают сегодня на Западе, было создано до 1975–1977 годов. Все, что позже, – либо деградация, либо перепевы...
Чего же добились студенты? Во-первых, демократизации высшей и средней школы. Во-вторых, разрешения политической деятельности на территории университетов и студенческих городков. В-третьих, повышения социального статуса студента. В-четвертых, принятия «Закона об ориентации», который координировал действия высшей школы с непосредственными запросами экономики – и таким образом снижал риск безработицы для выпускников. В-пятых, ликвидации (пусть временно) психологической пропасти между студентами и рабочим классом. В-шестых, подрыва имиджа «сильного человека» де Голля. В апреле 1969-го де Голль внезапно уйдет в отставку, построенный им «режим личной власти» прекратит существование.
Что стало с бунтарями Мая позже? Спустя 25 лет этим вопросом задались авторы телефильма «Поколение». Оказалось, те, кто был активен в мае 68-го, остались активными и позже. Они ярко проявили себя в литературе, искусстве, науке, политике, журналистике, бизнесе. Во Франции «милитант Мая» (активист майских событий) – как знак качества: работодатели охотно таких берут – значит, человек активный, не боящийся принимать самостоятельных решений. Если «милитант» посидел в тюрьме – еще лучше: значит, не трус и не боится брать ответственность на себя. Незаменим как менеджер. Примеры бывают удивительные. Студент-бунтарь Эммануэль Дешелетт по кличке «Длинный», которому приписывают авторство модного у «зеленых» лозунга «Думай глобально – действуй локально!», стал крупнейшим предпринимателем, владельцем нескольких заводов. А вот те из молодых, кто вел себя в мае 1968-го тише воды, так никем и не стали.
Кое-что о лидерах «Красного Мая»:
Даниель Кон-Бендит – стал одним из вождей умеренного крыла «зеленых» в Германии, депутатом Европарламента;
Марк Кравец – стал шефом заграничной службы крупнейшей газеты «Либерасьон», созданной в 1973 году активистами «Красного Мая»;
Жан-Луи Пенину – «золотое перо» в той же «Либерасьон»;
Приска Башле, вдохновитель создания «комитетов действия» – профессор Сорбонны;
Мишель-Антуан Бурнье, один из лидеров Союза студентов-коммунистов (ЮЭК) – главный редактор журнала «Актюэль»;
Ролан Кастро, еще один лидер ЮЭК, вождь нантерских бунтарей – ведущий архитектор Франции;
Ален Жейсмар, один из «вдохновителей» «Красного Мая» – профессор Сорбонны;
Тьенно Грюмбах, лидер маоистского Союза коммунистической молодежи (марксистско-ленинского) – адвокат, старшина объединения адвокатов Версаля;
Серж Жюли, один из основателей «Движения 22 марта» – директор «Либерасьон»;
Ален Кривин, основатель и лидер «Революционной коммунистической молодежи» (ЖКР) – лидер троцкистской «Коммунистической революционной лиги» (ЛКР);
Жан-Пьер ле Дантек, еще один лидер Союза коммунистической молодежи (марксистско-ленинского) – профессор Высшей архитектурной школы;
Робер Линьяр, основатель того же Союза – известный социолог;
Жан-Марк Сальман, руководитель боевых групп того же Союза – крупнейший продавец французских книг в Нью-Йорке;
Жаннет Пьянкни, одна из основателей ЖКР – «правая рука» Кривина в ЛКР, кинодокументалист;
Анри Вебер, «человек № 2 в ЖКР» – шеф постоянно действующей Конференции по политическим наукам;
Филипп Барэ, один из основателей «Пролетарской левой» – генеральный инспектор Министерства национального образования;
Жан-Марсель Бужеро, один из лидеров Национального союза студентов Франции (ЮНЕФ), издатель «Майских тетрадей» – директор и редактор журнала «Эвенеман дю жади»;
Эрве Кабалье, один из основателей ЖКР – управляющий «Сигма-Телевизьон»;
Рене Фридман, один из основателей «Марксистско-ленинского коммунистического действия» – видный ученый, первым во Франции получил «ребенка из пробирки» (совместно с Жаком Тистаром, троцкистским активистом в мае 68-го);
Андре Глюксман, один из основателей «Пролетарской левой» – известный философ;
Ги Гогенхейм, основатель «Гомосексуалистского фронта революционного действия» – известный писатель;
Кристиан Жамбе, редактор маоистской газеты «Дело народа» – преподаватель Сорбонны;
Ги Ландро, один из основателей «Пролетарской левой» – известный философ;
Жан-Поль Рибе, «старейший маоист в “Одеоне”» – редактор и шеф приложений к журналу «Экспресс»...
И два мученика:
Мишель Фирк. Присоединилась к гватемальской герилье. Покончила самоубийством (официальная версия) после зверских пыток в тюрьме гватемальской политической полиции (обвинялась в организации убийства посла США в Гватемале Джона Г. Мейна);
Пьер Гольдман. Присоединился к латиноамериканской герилье. Арестован в 1974 году, приговорен к пожизненному заключению, убит в 1979 году...
Глава третья, интеллектуальная, для тех, кому интересны и кино, и философия и кто не прочь выпендриться в подходящей компании.
Иоанн Креститель «Красного Мая»
Жан-Люк Годар как предтеча и вдохновитель 1968 года
Когда мятежные парижские студенты в мае 68-го разбирали по камешку мостовую Бульмиша и разламывали решетки церкви Сен-Жермен-де-Пре, они воплощали в жизнь заложенный в них подсознательный проект – проект бунта. Какая-то часть, впрочем, осуществляла и сознательный проект – те, кто как следует прочитал и освоил некоторые книги некоторых авторов (после событий Мая, по свежим следам, стали выяснять, а какие же авторы были самыми почитаемыми у студентов-бунтарей? – Получился следующий набор (в порядке убывания): Сартр, Маркс, Троцкий, Альтюссер, Ленин, Камю, Фромм, Мао Цзэ-дун, Бакунин, Че Гевара). Но к 18 годам много толстых философских книг не прочитаешь. Подавляющее большинство из тех десятков тысяч, что строили баррикады и дрались с жандармами, прочитали 2–3 такие книги. Зато все смотрели кино. Совершенно конкретное, «свое»: кино «новой волны» и, в первую очередь, фильмы Жана-Люка Годара.
Когда первые фильмы «новой волны» вышли на экраны, будущим майским бунтарям было по 10–15 лет. Самое время закладывать основы мировоззрения.
Очень скоро «культовым» фильмом молодых стал фильм Годара «На последнем дыхании». Эта лента затмила даже «400 ударов» Франсуа Трюффо, фильм, который молодые воспринимали как обличение «взрослого» мира – мира ханжеского, глупого, скучного, откровенно репрессивного и направленного против молодых (то есть юнофобского).
Годар замаскировал свою ленту под триллер и главного героя Мишеля (Ж.-П. Бельмондо) – под гангстера. Это, конечно, облегчало восприятие фильма подростком. Штамп «масскульта» (в данном случае – приключенческого кино) – герой, противостоящий всему миру (наследие романтизма, включенное в обязательный набор стандартов «массовой культуры»), закрепленный в подсознании любого подростка, в фильме прямо возвращается к своему архетипическому источнику – к героическому мифу.
На самом деле фильмом «На последнем дыхании» Годар поставил дерзкий эксперимент. Средствами кинематографа – и так, чтобы это было незаметно (иначе невозможно воздействие на подсознание!) – он решил проиллюстрировать основные положения социальной философии Сартра. Мишель – это тотальный бунтарь, выломившийся из видимой, «обычной» жизни в подлинную, в экзистенцию. Именно потому он каждый миг живет «на последнем дыхании», что каждый его миг – это миг экзистенции. Это же является причиной выбора Мишелем в конце фильма не спасения, а смерти. Тотальный бунтарь полностью отрицает оппортунизм, «ложь во спасение» – как в мелочах, так и в серьезном. Он порывает с неподлинным миром. Тотальная форма разрыва с миром только одна – смерть. Мишель выбирает смерть потому, что уже порваны все нити, связывающие его с неподлинным, вещным, ложным существованием, он – в области абсолютной свободы, полной реализации своего «Я», он раскрыл наконец свою сущность. Отступить – это потерять себя, деградировать, отказаться от себя как от человека, от подлинного существования ради неподлинного.
Еще тщательнее замаскировал Годар второго теоретика, положения которого он проиллюстрировал фильмом. Этим вторым был Франц Фанон. Именно в соответствии с тезисом Фанона о революционной роли люмпен-пролетариата Годар на роль главного положительного героя выбирает гангстера. А современную Францию Годар подает точь-в-точь как колониальный Алжир. Мишель – свой, он всегда находит помощь и поддержку, при всей своей тотальной автономии он с легкостью входит в контакты, поддерживает отношения с такими же, получает необходимую информацию. Это – подполье, Мишель – партизан. Это уже не Франция, это – страна «третьего мира», в которой Мишель и его товарищи (по фильму – тоже гангстеры) ведут экзистенциальную партизанскую войну.
Иллюзорность внешнего мира подчеркивается технически – знаменитой операторской манерой «новой волны»: документальные кадры, ручная камера, съемки на натуре, расфокусировка, несовпадение видео- и звукоряда, ложные раккорды. Это – сплошной поток несерьезной, поверхностной, почти бутафорской жизни. Мишель, перешедший в иное, более высокое качество, скользит по этой жизни как живой человек в царстве теней. На другой стороне баррикад: тоже совершенно чуждые этому миру оккупанты, колонизаторы – то есть полиция, жандармы. Их сразу видно, как видно белого в Черной Африке. Они так же чужеродны в этом мире, как Мишель, но по другой причине: если внешний мир – это мир иллюзорного существования, то они представители иного мира – мира смерти, нежить.
Иногда в пропагандистской смелости Годар доходит в фильме до совершенно отчаянных выходок: например, вкладывает в уста Мишеля монолог, являющийся лишь слегка перефразированной цитатой из «Теории прибавочной стоимости» Маркса!
Эксперимент удался. «На последнем дыхании» французские подростки – будущие бунтари 68-го – смотрели раз по 5–6 (некоторые и по 10). Разумеется, они и не подозревали, что, глядя на экран и идентифицируя себя с главным героем, они впитывают социальный радикализм Сартра, Фанона и Маркса. Но именно поэтому восприятие заложенных в фильме идей было максимально полным и абсолютно некритичным. Годар не зря начинал как кинокритик и исследователь кино. Он знал, как и почему действуют на зрителя «движущиеся картинки». Годар знал, что самая важная способность кино – это воздействие эйдетическое и – через эйдетику – суггестивное, воздействие на подсознание. Кино ведь не текст (вопреки тому, в чем позже начнут уверять всех Деррида и другие постструктуралисты).
Непонимание того, что «На последнем дыхании» – это пропагандистский, суггестивный фильм, фильм-модель, фильм, закладывающий установки, сыграло позже дурную шутку с Голливудом. В Голливуде, понятное дело, никто Сартра с Фаноном не читает (не по уму) – и когда, вдохновленный безумным успехом годаровского фильма, Джим Макбрайд сделал римэйк, дело кончилось грандиозным провалом. А ведь все – и режиссер, и продюсеры, и кинокомпания, и прокат, и банки – были уверены, что фильм принесет не меньше миллиарда...
Изощренная французская критика, уверенно ловившая «блох» (киноцитаты) в фильмах, оказалась философски неграмотной – и подпольно протаскиваемой Годаром «революционной крамолы» не заметила. Впрочем, это не спасло следующий фильм – «Маленький солдат» – от цензурного запрета. Но там Годар «засветился»: историю такого же экзистенциального бунтаря он открыто сопряг с современными фильму острыми политическими событиями – партизанской борьбой в Алжире и действиями французских спецслужб против представителей алжирских патриотов в Швейцарии. Такой «наглости» режим де Голля вынести не смог.
Тогда Годар заходит с другой стороны. В фильме «Жить своей жизнью» (1962) он рассказывает о судьбе «маленького человека», решившего «жить своей жизнью», то есть самостоятельно определять свою судьбу. Но выясняется, что в современном обществе это невозможно. Героиня фильма – Нана, актриса и продавец в магазине грампластинок – помимо своей воли становится проституткой, а попытка «выйти из дела» тут же наказывается – пулей сутенера. Тут все так ясно и обнажено, что даже французская кинокритика начинает догадываться, что это не просто «зарисовка из жизни», а что-то более опасное. Так и есть: это Маркс, Лефевр и Гароди. Говоря марксистским языком, это иллюстрация попытки «освободиться за спиной своего класса» – с показательной репрессалией за такую попытку.
Но фильм «Жить своей жизнью» не этим поразил молодых почитателей «новой волны». В фильме Годар пошел на откровенно отчаянный шаг – он ввел в ленту длинную-длинную (и явно не мотивированную сюжетом) сцену разговора героини в кафе со случайно встреченным пожилым философом (в котором легко угадывается Жан-Поль Сартр). Впервые во французском кино непосредственно в фильм вводился долгий философский монолог. Хотя Годар и старался адаптировать язык философа для восприятия «рядовым зрителем» (формально – для того, чтобы Нана хоть что-то поняла), тайный смысл монолога был ясен только посвященным: это был изощренный вариант поглощения философией атеистического экзистенциализма à la Сартр близкой к экзистенциализму феноменологией Мориса Мерло-Понти. Замысел просто наглый: Годар выполняет работу Сартра за Сартра – если выясняется, что известные расхождения Мерло-Понти с левыми (марксистами и экзистенциалистами) вызваны всего лишь тем, что Мерло-Понти, сам того не осознавая, излагает другим языком (в других терминах) то, что он на уровне комплексов идей почерпнул у Маркса и Сартра, то о чем с ним полемизировать? – нужно всего лишь разобраться, какое понятие Маркса стоит за тем или иным термином Мерло-Понти.
В начале 60-х «новая волна» как цельное явление перестала существовать. Но режиссеры остались. И сохранилась преданная аудитория: левая интеллигенция, студенты, лицеисты, школьники – те, кто привык смотреть Трюффо и Годара в киноклубах (сеть киноклубов покрыла в 50-е – 60-е гг. всю Францию, кино «новой волны» прокатывалось именно через киноклубы, на «большой экран» практически не попадая).
А Годар поставил следующий эксперимент – «Альфавиль» (1965). Критика по безграмотности записала фильм в «антиутопии». На самом деле это была пародия на антиутопию и пародия на шпионский боевик. Пародийная перенасыщенность, уровень издевательства над «масскультом» в фильме были восхитительны: высмеивалось всё – начиная с Джеймса Бонда и кончая Орвеллом, Замятиным и Олдосом Хаксли. У Годара в «Альфавиле» два основных объекта осмеяния: «массовая культура» и «теория тоталитаризма» (тогда, в 1965, это было более чем смелым выпадом: только в конце 60-х – первой половине 70-х «теория тоталитаризма» была подвергнута на Западе серьезной критике и признана ведущими специалистами ненаучной; у нас, впрочем, в последнее десятилетие наблюдалось прямо противоположное явление; «бедная Россия, вечно она носит выброшенные Европой шляпки!»).
Альфавиль – тоталитарное государство будущего – оказывается при ближайшем рассмотрении картонной бутафорией, «страшилкой» из «ужастика», разваливающейся от соприкосновения с реальным, живым человеком (даже идиотом, каким являлся главный герой фильма Лемми Кошэн). Но Годар не был бы Годаром, если бы он не превратил фильм в «идеологическую диверсию». Весь «Альфавиль» был одной большой пропагандой способом кино только что (в 1964) вышедшей книги Герберта Маркузе «Одномерный человек». Если читать «Альфавиль» через призму «Одномерного человека» – все нелепости фильма исчезают. Становится ясным главное: Альфавиль – это не будущее, Альфавиль – это настоящее; тоталитаризм – это не грядущее общество с машиной-диктатором во главе, а сегодняшний мир, окружающий тебя.
Парижские студенты-бунтари 68-го «Одномерного человека» в большинстве своем еще не успели прочитать (книга была переведена на французский лишь в том же, 68-м году). Но зато фильм смотрели все и хорошо усвоили. Когда студенты Нантера пытались найти администрацию для проведения переговоров, то, побродив по пустым одинаковым коридорам и не найдя никого, кто бы взял на себя смелость говорить с ними, они в отчаянии стали кричать: «Это – Альфавиль! Это – Альфавиль!».
Следующим «шагом к 68-му» становится фильм «Безумный Пьеро» (тоже 1965). Это – еще одно переиздание «На последнем дыхании». Вновь – герой-бунтарь бежит из мира, выламывается из него и гибнет. Пересечения с «На последнем дыхании» очевидны и даже навязчивы. «Безумный Пьеро» – как вторая часть дилогии, когда многое уже ясно, просто и понятно. Внешний, неподлинный, буржуазный мир в нем откровенно ходулен (вплоть до того, что персонажи не имеют собственных мыслей, а разговаривают цитатами из рекламных роликов – как сегодня наши дети!), мир гангстеров больше не рассматривается как оппозиция (напротив, он включен в цепочку официального бизнеса), а гибель (самоубийство) бунтаря-одиночки – это финал успешно выигранной битвы: внешний, неподлинный, буржуазный мир уже побежден – остались лишь закрепить победу навечно, сделать ее необратимой путем изъятия себя из действительности. Тем самым Годар превращает персонаж «пьесы» в постановщика, в демиурга.
Основные идеи: современное общество – общество «жизнерадостных роботов», отравленных рекламой и СМИ псевдолюдей (это – вновь «Одномерный человек»); не верьте псевдореальности, ищите за фасадом Welfare State механизмы подавления (Маркузе, Фромм, в конечном итоге – Маркс); не верьте СМИ, рекламе, языку, ищите за ними (и в них – включая язык) опять же механизмы подавления (вновь Маркузе плюс Ролан Барт, плюс Витгенштейн). И, наконец, главное: революционное наступательное действие возможно! Этот последний тезис – ведущий, Годар для того, чтобы закрепить его в подсознании зрителя, даже заставляет главных героев рисовать портреты Фиделя Кастро и Мао. Итак, вот ориентир, пример для подражания: революционеры-победители – Кастро и Мао Цзэ-дун.
Это – этапный шаг, поскольку вслед за «Безумным Пьеро» Годар переходит уже к открытой пропаганде: к фильмам «Masculin/Féminin», «Две или три вещи, которые я знаю о ней», «Китаянка» и «Уик-энд». В этих фильмах, снятых в последние 2 года до «майского взрыва», Годар уже напрямую показывает (исследует и одновременно популяризирует) опыт радикальной молодежной контркультуры, порывающей с современным ей буржуазным миром и переходящей в открытую политическую оппозицию. Эти фильмы уже вызывающе политичны, социологичны и ни в коем случае не предназначены для «среднего зрителя». Ткань фильмов разрывается вторжением съемочной группы непосредственно в кадр, в действие, помещением на экран революционных цитат (а то и обрывков цитат – для лучшего запоминания в соответствии с «зейнгарник-эффектом»), вплетением в ленты материалов социологических опросов и самого процесса анкетирования и т.д. У этих фильмов тщательно выбрана аудитория – бунтари 68-го до самого 68-го. Годар осознает ситуацию как рубежную, как последнюю передышку перед броском вперед.
«Французы, еще одно усилие – и вы ... революционеры!»
Намеки, экивоки, маскировка – все отброшено: зачем, кругом свои (а противник уже просто не успеет ничего сделать – нет времени). На экране – коммуны; Мао; Вьетнам; политические репрессии; буржуазный мир как мир спонтанного и немотивированного насилия; буржуазная культура как культура лжи и подавления; Брехт как символ революционной культуры и революционного театра; общество потребления как общество проституции; переход к открытой революционной пропаганде и открытому революционному насилию – как неизбежный следующий шаг.
Дальше был Май 68-го. В 68-м Годар стал инициатором и активным участником всех революционных проектов французского кинематографа – и Генеральных штатов французского кино, и Генеральной ассамблеи, и Группы им. Дзиги Вертова. Он выпускал «кинолистовки» во время майско-июньских событий, сделал фильм «Веселая наука» (запрещенный цензурой за революционную пропаганду), он снимал нантерских студентов-бунтарей и бастовавших рабочих «Рено» («Фильм, как другие»), итальянскую контестацию («Битвы в Италии»), знаменитого Даниеля Кон-Бендита («Ветер с Востока», где Кон-Бендит был также соавтором сценария), «Роллинг Стоунз» («One plus One»). На 10 лет (именуемых обычно «десятилетием борьбы») Годар стал политическим активистом, пропагандистом, документалистом, создателем фильмов-инструкций. Подобно Сартру, признанному философскому вдохновителю Мая 68-го, ставшему участником дискуссий в захваченном студентами «Одеоне» и распространителем маоистской газеты «Коз дю пёпль», Годар влился в 1968 году в измененную реальность, в массовое выламывание в экзистенцию.
Годар воплотил в жизнь свой художественно-пропагандистский проект – в 1968-м. Он испытал уникальное счастье въяве попасть в созданную им же параллельную, экзистенциальную реальность, ощутить себя не описателем, а делателем истории. Я не знаю ни одного другого кинорежиссера, который мог бы похвастаться тем же самым.
Сегодня Годар – pater honorabilis мирового кино. Его демонстративно отрешенное, даже презрительное отношение к окружающему миру не должны удивлять. Представьте себе Иоанна Предтечу, дожившего до провозглашения христианства официальной религией Римской империи...
18 апреля - 26 сентября 1998 г.
Опубликовано в журнале «Забриски Rider», № 8, 1999. [Оригинал статьи]
Последний раз редактировалось ЕГЭ; 15.09.2009 в 12:53.
Милан Николич 1968: студенческий протест в Югославии
Развитие Югославии после Второй мировой войны сильно отличается от других так называемых социалистических стран. Новый, по советскому образцу, режим не был «доставлен на советских танках», он возник, когда национально-освободительная борьба под руководством Югославской коммунистической партии против оккупантов и сил фашистских марионеточных государств, трансформировалась в революционный процесс. Руководители освободительных сил и возглавили новый режим. Представляя новое общество копией «первой страны социализма», его вожди быстро устранили своих соратников-некоммунистов времен партизанской борьбы и, в конце концов, достигли полного контроля над Югославией, над ее политической, экономической и социальной жизнью.
Вплоть до разрыва Тито со Сталиным в 1948 году югославское руководство было, выражаясь фигурально, «большим католиком, чем папа», что выразилось в строительстве «социализма» сталинского типа. Довольно быстро Тито пришел к репрессивным методам Сталина: концентрационным лагерям, пыткам, физическому уничтожению противников. Позже он использовал эти же методы в борьбе против Сталина и его югославских сторонников. И хотя оппозиция сталинцев могла быть разбита сталинскими же методами, требовалось предпринять и какие-то иные меры, чтобы в тот в период голода и политических репрессий привлечь на свою сторону население. В начале 50-х годов руководство страны разработало новую эклектичную формулу особенного «югославского пути к социализму» путем соединения того, что было найдено в книгах английских фабианцев и европейских анархо-синдикалистов. Идея заключалась в следующем: завоевать политическую лояльность населения предоставлением большей возможности для экономической инициативы через ограниченную автономию мелкого частного предпринимательства. Но при этом правительство сохраняло полный политический контроль над функционированием «социалистического рынка». Одновременно с этим руководство, критикуя сталинизм и проводя незначительные политические реформы, обещало дальнейшие демократические преобразования. Эта модель «самоуправленческого социализма» была осуществлена в середине 50-х годов. Поначалу было много разговоров о самоуправлении, но постепенно о них забыли. Рабочие получили некоторую возможность самостоятельно принимать решения – на уровне рабочего коллектива, предприятия и позже на уровне местного самоуправления. Однако самоуправление так и не было распространено на высшие эшелоны власти. В следующие несколько десятилетий политическая активность общества фактически уменьшилась в результате введения так называемой системы делегирования, предполагавшей прямое голосование только на уровне местной коммуны. Номенклатура (в Югославии она называлась «кадровый лист») была единственным реальным средоточием власти и в действительности не нуждалась в проведении выборов, даже таких фиктивных, которые обычно проводились в Югославии.
Экономические преобразования оказались благоприятными для руководства предприятий, сделав возможным для них проявление инициативы в осуществлении экономической и финансовой деятельности, и это, наряду с получением кредитов на Западе, привело в конце 50-х годов к рекордному промышленному и общему росту. Но к началу 60-х годов ограниченные достижения новой системы обесцениваются. Становится ясно, что необходимы дальнейшие реформы, и политократы (политическая бюрократия) предпочли сделать упор на «рыночный социализм», а не на демократический социализм, подвергавший опасности их гегемонию. «Реформы», проведенные в 1965 году, создали то, что, с одной стороны, может быть описано как рыночная экономика (с присущими ей недостатками), а с другой стороны как неосталинистская однопартийная политическая монополия (с соответствующими недостатками). В результате в 60-е годы Югославия столкнулась с растущей безработицей, инфляцией и ростом теневой экономики, а также увеличивающимся национальным долгом.
Ко второй половине 60-х годов югославская экономика уже пережила свой первый кризис и первую неудачную общую реформу. Сотни тысяч югославов покинули страну в поисках работы, обеспечив дешевой рабочей силой предпринимателей на Западе. А тысячи других, оставшихся дома, сидели без работы. Перспективы на жилье для молодых людей, решивших создать семью, были весьма призрачны. Экономическая политика правительства способствовала росту инфляции. Однако высшие эшелоны политократов, нувориши (главным образом частные предприниматели), звезды футбола и эстрады пользовались исключительными богатствами – виллами, бассейнами, самыми дорогими иномарками, частными самолетами, могли отдыхать на курортах Адриатического побережья, в горах и т.д. Это и было той самой социальной и экономической подоплекой недовольства студентов (и не только студентов). Достаточно было самой маленькой искорки, чтобы вызвать массовые волнения. Проще всего было поднять студентов: их положение было заметно хуже, чем положение среднего гражданина, поскольку большинство студентов приехало из провинции и жило на крошечную стипендию в старых, полуразвалившихся кампусах. Кроме того, где бы ни жили студенты, – в общежитиях или же в съемных комнатах, – они находились вне возможности контроля со стороны своих менее бесстрашных родителей.
Учитывая основные провалы власти и вызванную ими индивидуальную нищету, нет ничего удивительного в том, что в конце десятилетия произошел студенческий взрыв. Но как участнику событий, мне ясно, конечно, что нас также «заводила» и информация студенческих и молодежных газет о студенческих движениях во всем мире. Мы завидовали их свободе сражаться за реальные исторические перемены, и мы вдохновлялись мечтой превзойти их в Югославии.
Между 2 и 9 июня 1968 года студенты Белградского университета объединились со студентами из Сараева, Загреба, Любляны и других городов, и после столкновений с отрядами полиции по подавлению уличных беспорядков оккупировали университеты на семь дней и выдвинули серию требований. (Здесь очень важно отметить, что хотя до 1968 года прошло несколько крупных забастовок рабочих и, по крайней мере, одно выступление крестьян, движение студентов было первым независимым массовым движением, выдвинувшим ясные политические требования по демократизации югославского общества.) Требования в разных городах различались, но их можно суммировать следующим образом:
Демократизация социальной и политической жизни в Югославии. Студенты требовали свободы публичных высказываний, свободы демонстраций и собраний, демократического контроля над выборными политическими представителями.
Введение принципа социалистической солидарности в Югославии посредством мер, направленных на достижение социального и политического равенства.
Смещение политической элиты, которая проповедовала социалистическую мораль, но вела жизнь «красной буржуазии». Студенты добивались отставки министра внутренних дел и шефа полиции Белграда, но требование избавиться от лжецов и лицемеров было направлено против всей югославской политократии.
Демократизация университетов. Предоставление студентам и профессорам большего контроля над учебной программой, обучением и исследовательской работой. Студенты требовали уничтожения жесткой иерархической структуры управления факультетами и университетом и требовали автономии университета.
Я думаю, что эти требования и многочисленные дискуссии студентов и преподавателей, которые велись на протяжении забастовки, были попыткой создания демократического социализма. По правде говоря, требования были сформулированы не столь четко, как это следовало бы сделать; не были они и политически зрелыми: к примеру, в них не было ни слова о плюрализме, независимых профсоюзах, о конституции или легальных реформах, то есть, о всех тех пунктах, которые обязательно были бы упомянуты сегодня. Но в 1968 году это был первый (и, до настоящего времени, последний) открытый массовый политический протест (с ясной демократическо-социалистической программой) против принятого властями курса развития югославского общества.
В 1968 году многие югославские студенты все еще верили в то, что политическая элита строила или стремилась построить «социализм» – общество, в котором достойная жизнь большинства граждан была первостепенной задачей высокопоставленных политиков; что, несмотря на некоторые отклонения от идеала, распространенные на более низких уровнях власти, старая гвардия по-прежнему предана великой исторической идее социализма. Но в то же время их возмущал роскошный стиль жизни правящей элиты – «40 вилл Тито по всей Югославии», «дворцы в Дединье»[1], «десятки тысяч черных «мерседесов» и т.д. Это противоречие могло быть объяснено как своеобразное «бегство от правды»: большинство студентов, как сказал кто-то позднее, «не осмеливались разобраться до конца» – и прийти к ясным выводам о сущности правящей элиты и созданного ею режима. Многие из них оказались напуганы внезапно полученной свободой и были счастливы вернуться в безопасное русло официальной политической парадигмы, особенно после речи Тито, ободряющей и угрожающей одновременно, на 7 день забастовки. Но в то же время они отдавали себе отчет, в каком обществе они живут. Эта правда открылась перед их глазами во время конфронтации. Многие из участников тех событий – а их было десятки тысяч – до сих пор носят эту печать восстания. Вот почему мы – уникальное поколение, и почему мы всегда узнаём друг друга при встрече. Юным и наивным, нам выпало увидеть беззащитных и испуганных правителей, и с тех пор мы не могли больше уважать или бояться их.
Очень трудно оценить, до какой степени югославское движение испытывало влияние студенческих движений во Франции или Германии. Как я уже отметил, студенческая и молодежная пресса освещала эти движения, и я помню, как сильно мы с друзьями завидовали французским студентам в мае 1968 года, думая, что «у нас ничего подобного не случится никогда». Тем не менее, в июне произошло наше восстание.
Хотя нет сомнений, что главные причины югославских событий 1968 года коренятся в югославских же реалиях, наше выступление имело слишком много схожих черт с другими студенческими движениями, чтобы быть выделенным как некий эпифеномен. Какими бы различными ни были социальные и экономические предпосылки, все эти движения были направлены против консерватизма истеблишмента, геронтократии, милитаризма, злоупотребления демократическими институтами, манипуляции средствами массовой информации, подавления молодежной субкультуры и против империализма в любых его формах. Все эти движения были движениями за социальные и экономические изменения, которые обеспечили бы бóльшую свободу, равенство, социальную солидарность и реальную демократию, хотя цели эти были по-разному описаны в разных странах и социальных системах. В Западной Германии, к примеру, студенты были против: консервативного правительства Христианско-демократического союза, Франца-Йозефа Штрауса, ремилитаризации, захвата Шпрингером СМИ, репрессий против сквоттеров, рок-культуры и других молодёжных групп, а также против поддержки ФРГ американской агрессии во Вьетнаме.
В Югославии студенты были против: консервативного неосталинистского руководства, жесткой сталинской политики, официального контроля и манипуляции СМИ, идеологического контроля над образовательной системой, репрессий против студенческой и молодежной прессы, подавления рок- и других молодежных субкультур, манипуляции существующими политическими институтами, а также против американской агрессии во Вьетнаме. Это был единственный пункт, по которому мнения студентов и югославских властей не расходились: официально считалось, что Югославия поддерживает Ханой и южновьетнамских партизан.
Несмотря на различия в социальных и политических условиях, студенты всего мира выдвигали одно и то же фундаментальное требование: создание более гуманного и демократического общества.
Хотя массовые студенческие волнения прекратились после июня 1968 года, отдельные группы студентов (особенно с философских факультетов в Белграде, Загребе, а также в Любляне) пытались сохранить дух 1968-го. Это в их кругах в последующие годы власти находили «козлов отпущения» для своих клеветнических кампаний против студентов и другой «бунтующей молодежи», пытаясь вызвать страх и водворить порядок в обществе. Власти вели настоящую войну против «радикальных критиков», контролировавших студенческие и молодежные газеты; Студенческая Лига была распущена и заменена молодежной организацией – частью бюрократической системы.
Некоторые из профессоров, поддержавших студентов, также подверглись репрессиям. Члены «Праксиса» – группы, объединившейся вокруг неортодоксального марксистского философско-социологического журнала – были уволены с философского факультета Белградского университета по новому закону о «моральной и политической лояльности». В своей речи, обращенной к студентам, Тито, заявив о своей «поддержке» студенческих призывов, одновременно потребовал, чтобы студенты немедленно вернулись к занятиям, и заявил, что 95 процентов учащихся лояльны власти, и всего лишь 5 процентов – «враги», внедрившиеся в студенческое движение. Этими «врагами» оказались лидеры протеста, которые были помещены в тюрьмы в течение нескольких последующих лет. Первым был В. Миянович; я также был одним из них, и провел два года в «условиях строгого тюремного заключения», якобы за создание «враждебной организации с целью свержения конституционного строя.
Вследствие событий 1968 года многие лидеры студенческого движения ушли из политики и достигли успехов в других областях. Их имена можно найти среди лучших югославских театральных режиссеров (Л. Ристич), кинорежиссеров (С. Шиян), писателей (Д. Альбахари), социологов (М. Лазич), архитекторов и градостроителей (М. Давид) и т.д. Один из них, В. Стамболович – пионер альтернативной медицины в Югославии. Другие активисты пустились в «долгий марш через институты»[2] и возглавили важные предприятия и научные институты, стали профессорами университетов и лидерами интеллектуального сообщества. Еще один, и мы не так уж и гордимся этим, даже занял пост министра планирования в современном югославском правительстве.
Многие продолжили бороться за демократию, права человека, защиту окружающей среду, за равенство женщин в югославском обществе, за права меньшинств и за решение других важнейших вопросов, поднятых новыми альтернативными движениями. Активистов 1968 года можно найти почти во всех сферах оппозиционной деятельности, по крайней мере в Белграде: Свободный университет, неформальная дискуссионная группа, просуществовавшая около семи лет и воспитавшая тысячи молодых интеллектуалов, была организована студентами и профессорами, принимавших активное участие в событиях 1968 года. «Белградская шестерка» (в том числе и автор этих строк), занимавшаяся организацией Свободного университета, полностью состояла из бывших активистов 1968 года, за исключением самых молодых своих членов. Активисты 1968 года составили большинство и в Югославской Хельсинкской группе, в Комитете защиты интеллектуальных свобод, в Комитете защиты свободы искусства и в Комитете по защите окружающей среды. Поэтому вполне справедливо будет сказать не только, что представители поколения 1968 года привнесли новый дух воображения[3] и обновления, новые взгляды и идеи в те области, в которых они работали, но что этот дух, дух 1968 года, живет и сейчас – в борьбе за демократизацию югославского общества.
20–21 октября 1989
Статья основана на выступлении на конференции «1968 год в мировой перспективе», проведенной Гуманитарным институтом Бруклинского колледжа.
Опубликовано в журнале «New Politics». Vol. II, No 2 (Winter 1989).
Перевод с английского Анастасии Кузиной под редакцией Александра Тарасова Примечания Александра Тарасова
Волна выступлений протеста, прокатившаяся по Франции тридцать лет назад, потрясла правящие круги Европы и открыла новые перспективы для левых. Джон Листер задал бывшему студенческому лидеру Даниэлю Бенсаиду[1] вопрос, как он сегодня интерпретирует события мая 1968 года.
Дж.Л.: Какова подоплека событий мая 1968 года? Студенты ответили на наступление на их права, а что двигало рабочим классом? Бенсаид: Значительная часть участников дискуссий и авторов новых трактовок событий, происшедших во Франции, особенно из числа тех, кто порвал с революционной политикой, стремятся сделать акцент на культурных, идеологических аспектах 1968 года. Но что придало событиям 1968 г. реальный вес, по крайней мере во Франции, так это сочетание студенческого выступления — которое произошло также в таких странах, как Япония и Соединенные Штаты Америки — со всеобщей забастовкой. Сегодняшние интерпретаторы тех событий зачастую забывают, что мы имели дело с реальной всеобщей забастовкой, в которой приняло участие от восьми до десяти миллионов рабочих и которая продолжалась три недели.
Что это означало? Возможно, мы стремились переоценить политическое содержание забастовки. Она сделала возможным развитие политического кризиса. В ходе забастовки были выдвинуты некоторые демократические требования, направленные против жестко архаичного, сильно централизованного государства французского президента де Голля, а также ряд экономических требований, нацеленных на повышение жизненных стандартов. Но, даже породив мощную волну движения протеста, крупную всеобщую забастовку уровень политизации оставался невысоким.
В реформистских партиях не наблюдалось серьезного кризиса. Несмотря на враждебное отношение к уличным выступлениям протеста, Коммунистическая партия добилась хороших результатов на выборах 1969 г. и была способна направить в определенное русло большую часть радикального протеста. Серьезного кризиса не наблюдалось и в профсоюзах. Напротив, они быстро росли, особенно на мелких и средних предприятиях. В рабочем движении не происходило крупных расколов, подобно тем, свидетелями которых мы были в послевоенные 1945-1947 годы. Очень ограниченный слой молодежи и рабочих откололся от основных течений, создав пространство для продвинутых новых левых. Это важно, поскольку оно все еще существует, но это был очень небольшой раскол.
Возможности для действия изменились, но не изменились взаимоотношения сил. Это имело отношение к границам и движущим силам самой всеобщей забастовки. Самоорганизация участников забастовки находилась на гораздо более низком уровне, чем, к примеру, в Италии. Были случаи занятия предприятий, но было создано очень мало выборных стачечных комитетов или проведено массовых митингов. В ходе забастовки руководители профсоюзов сохранили свой контроль над ней.
Некоторые нынешние интерпретаторы тех событий стремятся отождествить с ними рождение общественных движений типа женского движения. В действительности во Франции это произошло два или три года спустя, в результате событий 1968 года. В то время отчетливые требования женского движения не выдвигались.
Это была промежуточная всеобщая забастовка, которая осталась под контролем реформистского руководства и которая, в рамках функционирования общества «всеобщего благосостояния», была направлена на завоевание большего пространства и социальных гарантий, с тем, чтобы вернуть обратно некоторые вещи, утраченные в период правления правительства де Голля.
В действительности итоговое соглашение между забастовщиками и государством заключено не было. Переговоры имели место, но, поскольку их результаты были отвергнуты на некоторых заводах Рено, они остались только основой для отдельных (децентрализованных) соглашений. Глобального соглашения, подобно соглашению 1936 г., заключено не было. Основными пунктами, по которым удалось добиться уступок и достичь согласия, стали размеры заработной платы и права профсоюзов. По вопросу о социальных гарантиях договориться не удалось.
Несмотря на ограниченность забастовки и динамики движения, существовали возможности для вступления в политический кризис. Сегодня, двадцать лет спустя, мы не утверждаем, что тогда могла бы немедленно произойти революция, но в обстановке 60-х годов была возможность подготовить почву для политического кризиса.
Очевидно, многое изменилось, и никто не знает точно, что тогда было возможным. Но 1968 г. изменил ситуацию во Франции и для всей Европы начала 70-х годов. Я не говорю, что тогда могла произойти революция, но потенциал движения, несмотря на его недостатки, был значительно большим, чем было реально достигнуто. Дж.Л.: Линия Коммунистической партии повлияла на эти ограничения? Бенсаид: Абсолютно. Если мы сегодня перечитаем документы крупных партий 1968 г., главным образом Коммунистической партии, мы увидим, как они были охвачены идеей [ультралевой] провокации и заговора.
Они пытались найти ответ на изменения, происходившие во французском обществе, в котором впервые рабочий класс был в большинстве. И они разработали идею новой коалиции общественных сил, воплотившуюся на электоральном уровне в «союз левых». Тем временем консерваторы во главе с де Голлем («голлисты») продолжали одерживать победы на выборах. Лидеры Коммунистической партии (КП) думали, что Социалистическая партия была вытеснена на обочину из-за своей капитуляции по вопросу о войне за независимость в Алжире.
На самом деле реальное влияние Соцпартии серьезно уменьшилось в 1968 году. В связи с этим коммунисты решили, что это может быть благоприятным шансом для них стать ведущей партией левых сил и расти шаг за шагом от выборов к выборам, подобно Итальянской компартии. Но все эти планы были разрушены событиями 1968 года.
Они были призваны контролировать массовое движение. Они успешно провели переговоры о расширении прав профсоюзов, что привело к укреплению влияния Компартии на уровне профсоюзной бюрократии. В конце концов это был основной результат забастовки. Дж.Л.: Хотя Компартия не хотела бросать вызов правительству, тем не менее она изменила свою линию в ходе забастовки, подняв требование «народного правительства»? Бенсаид: Да, но это был очень короткий период между 22 и 29 мая.
Это была неделя открытого политического кризиса, поскольку соглашения были отвергнуты, и не было никакой возможности остановить забастовку с помощью такого типа договоренности.
Специфика режима де Голля не оставляла каналов для достижения консенсуса или ведения переговоров: он был слишком централизованным и, когда ему был брошен вызов, сила режима обернулась его слабостью. Таким образом, это было начало политического кризиса, так как 24 мая де Голль объявил, что они не могут найти выход, и призвал провести референдум. Все, даже реформисты типа Мендес-Франса и Миттерана, отвергли идею референдума. Это могло означать открытый политический кризис. Существовали два варианта. Соцпартия была готова согласиться на «левое правительство», сформированное на персональной основе. Даже Миттеран был готов предложить новое правительство, основанное не на партиях, а на персоналиях, без исключений и на основе переговоров. Мы назвали его «содержательным (включающим) бонапартизмом» («inclusive bonapartism»).
Компартия боялась стать маргинальной и лишиться возможности для маневра, поэтому она подняла абстрактный вопрос о народном правительстве, не вложив в это понятие какое-либо ясное содержание. Но это было использовано только для того, чтобы занять политическое пространство на четыре дня. Миттеран заявил впоследствии, подводя итоги 1968 г., что все это было маневром — сказать «мы готовы взять на себя ответственность» с тем, чтобы де Голль отказался бы от референдума, распустил Ассамблею и провел выборы.
В то время Миттеран был буржуазным деятелем и лично не состоял в Соцпартии. Он принадлежал к небольшой буржуазной радикальной группе. Только позднее он вступил в Соцпартию, поднялся «наверх» в партийной иерархии и дважды выиграл президентские выборы.
Все это продолжалось в течение нескольких дней, когда де Голль исчез, чтобы увидеть армию в Германии, а затем вернулся. В то время возникла своего рода паника, но это был очень короткий период времени. Дж.Л.: Думаете ли Вы теперь, оглядываясь назад, что лучше было бы выдвинуть более конкретный направляющий лозунг, типа «Коммунистическая партия, возьми власть!»? Бенсаид: Компартия в одиночку не могла взять власть. Предложенный нами вариант лозунга был не слишком конкретным, но и не таким плохим, что было доказано в борьбе. Приблизительно где-то 13 мая состоялась крупная демонстрация Компартии и КГТ (CP-CGT). Они ощущали угрозу со стороны как правых, так и левых, поскольку накануне мы организовали слет новых социал-демократических левых и новых продвинутых левых, и Компартия была напугана этой «смесью».
Они организовали свою собственную демонстрацию и очень крупную. Мы были единственными представителями левого течения среди участников и нас было очень мало. Мы пришли с нашим лозунгом «Народное правительство, да! но без Миттерана и Мендес-Франса!». Он был подхвачен активистами Компартии, так как отражал политический момент, предлагал конкретное решение и в то же время демонстрировал недоверие маневрам Миттерана и Мендес-Франса.
Другая проблема со всеобщей забастовкой, которая открыто не называлась, но «де-факто» существовала, заключалась в том, что в случае призыва к ней естественно вставал вопрос о том, кто должен вести переговоры, кто должен быть ее руководителем — обычные профсоюзные органы или левые? В этой связи мы должны отдавать себе отчет в том, что мы, как течение, насчитывали в то время лишь, может быть, 400 членов, а на предприятиях имели очень немногих, отдельных активистов. Дж.Л.: Вы не могли бы рассказать об истории возникновения организации «Молодые коммунисты-революционеры» (JCR)? Бенсаид: В 1965 г. мы были исключены из рядов молодежной организации Компартии по двум причинам. Одна из них заключалась в той поддержке, которую мы оказали Вьетнаму. Мы выступили за активную помощь и солидарность с Национальным фронтом освобождения (НФО), против официального «мирного» лозунга Компартии. Вторая причина состояла в том, что мы выступили против решения Компартии поддержать Миттерана как единственного кандидата в первом туре президентских выборов 1965 года.
Мы были исключены в 1965 г. и в апреле 1966 г. сформировали Jeunesses Communistes Revolutionnaires («Молодые коммунисты-революционеры») с общим числом членов 300-400 человек, 90% которых составляли студенты. Наша основная деятельность была сосредоточена на акциях солидарности с Вьетнамом и противостоянии университетским преобразованиям, которые были начаты в то время.
Когда началась всеобщая забастовка, стало очевидно, что мы не имеем реального веса, чтобы участвовать в состязании. Единственное, что мы могли сделать, так это попытаться соорганизовать и как-то централизовать более радикальную, динамичную часть движения в рамках возникших в то время комитетов действия. Это не было реальной самоорганизацией, поскольку комитеты действия больше напоминали собрания радикалов. Мы попытались централизовать эти собрания с тем, чтобы набрать силу и вбросить в движение наши предложения.
Сегодня во Франции наблюдается тенденция к преувеличению степени радикализации и политизации молодежного и студенческого движения до 1968 года. Реальный рост радикальных настроений произошел только в 1968 г. и позднее. До этого студенты-коммунисты были предвестником (milieu) наступления радикализации и никогда в своей численности не достигали 5 тыс. членов. Кроме того, до 1968 г. не происходило столь массовых демонстраций. Радикализация началась с нас, бомбящих Ханой в 1966—1967 гг., но народная поддержка была не столь велика.
В то время я был в Университете в Нантре, и однажды в воскресенье мы созвали собрание, которое, как нам представлялось, было довольно крупным, — в нем приняло участие 500 человек из 10 000 студентов университета. На самом деле это было существенное меньшинство очень активных людей и не более того. Интересно сравнить это с нынешней ситуацией: тогда это был своего рода веселый, стихийный интернационализм, сильное отождествление не только с Вьетнамом. Очевидно, Вьетнам стал воплощением борьбы империализма против чернокожего населения, четкой конфронтации, в которой все ясно, политика, мораль, этика, все, выстраивающее людей по одну сторону баррикад, никакой проблемы.
Но в Нантре движение вело также антибюрократическую борьбу, в которую были вовлечены и студенты в Варшаве, поднимавшие и другие вопросы, волновавшие польское общество.
Движение в Нантре было открыто для всех. Оно имело три основных направления: оно было направлено против буржуазных реформ в сфере образования, против империализма и против бюрократии. Единственным ограничением при вступлении (не было никаких тестов, никакой программы как у партии или чего-либо другого) было неприятие американского вторжения во Вьетнам. Это был единственный реальный критерий, которым мы пользовались. Тогда это все было очень понятно. Унифицированный взгляд на мир был реальной характеристикой тех движений. Дж.Л.: Как Вы оцениваете другие движения того времени, типа студенческого объединения «22 марта»? Бенсаид: Движение «22 марта» началось сначала в Университете в Нантре, но по мере распространения изменило свою структуру. Оно было смешанным политическим движением. Вначале в нем было главным образом два течения — мы и анархисты. Молодежь из Компартии всегда была оппозиционно настроена по отношению к нему. Были отдельные ламбертисты — члены Организации коммунистов-интернационалистов (Organisation Communiste Internationaliste, OCI) Пьерра Ламберта — которых очень заботила проблема студенческого тредюнионизма. Они считали движение «22 марта» «антиюнионистским движением, направленным на разрушение студенческого союза». Мы так не считали. Таким образом, реальными движущими силами в движении были анархисты и «Молодые коммунисты-революционеры».
В молодежной среде Компартия в то время была маргинальной силой, в результате оставались мы и ультра-сектанты ламбертисты. Основным течением были маоисты, которые выросли в результате культурной революции в Китае в 1966—1967 годах. В начале событий 1968 г. они были сильнее нас, но мы выиграли в сравнении с ними, пройдя через 1968 год. Дж.Л.: Организация «Молодые коммунисты-революционеры» росла быстро в 1968 году? Бенсаид: Да, у нас был огромный престиж, поскольку с самого начала нас отождествляли с радикальным крылом движения, с «22 марта». Например, мы были единственным национальным политическим течением, которое полностью участвовало в событиях ночи 10 мая — «ночи баррикад».
Рост «Молодых коммунистов-революционеров» и Лиги коммунистов-революционеров (Ligue Communiste Revolutionnaire), которой мы позднее стали, проистекал из сочетания двух вещей: нашего участия в движении в условиях, когда маоисты были частично дискредитированы, и участия в кампании нашего товарища Алана Кривина в президентских выборах 1969 года.
Большинство продвинутых левых групп, проявляя свой левый инфантилизм, не имели идей относительно использования этих выборов. Преимущества такого шага не были очевидны, и это было особенно трудно сделать. Но это была хорошая идея, и именно она на протяжении года дала нам большое пространство для развития. Дж.Л.: После забастовки организация «Молодые коммунисты-революционеры» была запрещена... Бенсаид: Тогда и затем снова в 1973 году! Но в некотором смысле это давало определенные преимущества. Потому что, если вы не придерживаетесь безумной линии маоистов и имеете реальные связи в рабочем движении, то нелегальность — это формальность и дает определенный престиж. В течение четырех месяцев мы вынуждены были реорганизоваться, до сентября-октября 20 наших членов были брошены в тюрьму, но для нас это не было большой проблемой. Дж.Л.: Можно ли было тогда сделать что-то лучше? Не считаете ли Вы, что потенциал событий 1968 г. породил у многих людей искусственно завышенные ожидания? Бенсаид: Очевидно, это была высшая точка, с возможностями, которые не были использованы, но мы должны помнить, с какими силами мы вступили в 1968 год.
Мы формировались в 1966 г., защищая саму идею существования рабочего класса в условиях, когда все в один голос утверждали, что рабочего класса больше нет, и что все стали буржуа. Неожиданно в пределах двух лет мы получили реальную, живую всеобщую забастовку. Это очень хорошо для вас!
Существовали, очевидно, и другие возможности даже для небольшой организации, но воспользоваться ими мы могли только, если бы обладали большим опытом и были более зрелыми. На самом деле вопрос, который вы поднимаете, касается, прежде всего, оценок событий 1968 года.
Это не академический вопрос. Должны ли мы считать эти события вершиной или просто небольшим «холмом»? Истина может находиться посередине. Но что они в действительности представляют собой, зависит от того, что мы делаем сейчас: если больше ничего не происходит, то тогда это была лишь высшая точка, за которой последовал общий спад. Сегодня мы переживаем момент, с которого мы должны начинать.
Некоторые утверждают, что это была последняя крупная забастовка в истории рабочего класса девятнадцатого столетия. Но возможно это была первая крупная забастовка двадцать первого столетия. Мы не знаем, и это зависит от того, что мы делаем теперь.
Более взвешенный взгляд на события 1968 г. заключается не в утверждении, что это была революционная стачка, хотя иногда мы настаиваем на этом, чтобы подчеркнуть ее политические возможности. Более трезвая оценка показывает, что сознание рабочего класса было сформировано годами процветания и развития, обществом «всеобщего благосостояния», демократическими правами.
События 1968 г. не были революционным кризисом, подобно кризису 20-х или 30-х годов XX века: это действительно так, и иногда в пылу полемики с Компартией мы слишком настаиваем на революционном характере ситуации. Возможно, в нашей полемике с ламбертистами мы были более объективными, хотя вначале мы не знали, как объяснить и выразить наши ощущения того, что ситуация была не революционной, а предреволюционной. Да, было мощное движение рабочего класса, которое потрясло буржуазию, но не было никакого «субъективного фактора», никакого революционного руководства, которое прочно уходило бы корнями в рабочий класс.
Сила бюрократии имеет отношение к уровню сознательности более широких слоев рабочего класса. Сегодня для нас это более очевидно.
В действительности в маоистских течениях было даже больше иллюзий, частично из-за представлений о конце рабочего класса. Они ожидали революцию сразу же, немедленно, и быстро шли к своему падению. Именно эти их иллюзии, в сочетании с переживаниями относительно того, что случилось в Европе и затем в Китае, хотя и не оправдывают их, но объясняют, почему так много правоориентированных интеллектуалов вышло из рядов сторонников маоистских течений.
Социал-демократы стремятся интерпретировать события 1968 г. в культурных и социологических терминах. Некоторые утверждают, что события 1968 г. имели успех по причине того, что Соцпартии удалось сделать в правительстве — реализовать демократические устремления, легализовать аборты и т.п.
Конечно, это абсурд. Во многих странах все это и даже большее было достигнуто и без 1968-го. Это ничего не объясняет в особенностях такого движения, не дает ответа на вопрос, почему произошла всеобщая забастовка, в которой приняли участие миллионы людей, и т.д.
Сегодня наблюдается общее стремление к деполитизации трактовок событий 1968 года. В этих условиях мы должны защитить реальное политическое содержание и динамику этого подъема. И не просто отметить это событие, а придать ему современное политическое звучание.
1998 г.
Опубликовано в «International Viewpoint»
Опубликовано в журнале «Альтернативы», 1998, №4 [Оригинал статьи].
1968 – многообразие исторического наследия. Восточноевропейский «случай»
И они почувствовали ловушку: суть тактики – продиктованный монополиями лозунг «потребляй и будь другим», – и поэтому взбунтовались против потребительской системы. Они почувствовали, что их манипулятивно используют, что они марионетки, управляемые механизмом, и их возмущение с особой силой направилось против манипуляторов… Мощный взрыв не стал частью обновления общества потребления, а зажил собственной, самостоятельной жизнью. A прóпасть не только разверзлась перед отцами, но и разрушила декорации, сделав кое-где видимой «невидимую руку» и тем самым придав еще больше самостоятельности этому поколению.
Almási Miklós: Rezgésszámok. – Budapest: Magvető, 1974. O. 134.
1968 г. был важнейшим переломным пунктом в многослойном и многозначном ряду событий, происшедших в исторический период с 1945 по 1989–1991 гг. В нем нелегко разобраться, поскольку в этом году, сконцентрировавшем в себе многочисленные политические землетрясения, произошли студенческие демонстрации в Варшаве и Париже, самоуправленческий эксперимент рабочих часового завода ЛИП и «пражская весна», военное вторжение в Чехословакию и введение нового экономического механизма в Венгрии, война во Вьетнаме и протестовавшее против него американское движение мира, движение хиппи и полицейский террор в Беркли, не говоря уже о событиях китайской культурной революции.
I. Изменения и постоянство мировой системы
По всей видимости, к числу определяющих моментов международного фона «землетрясения» 1968 г. можно отнести вырисовывавшуюся смену циклов развития мировой экономики (1968-73), окончательный распад колониальной системы, движения протеста против капиталистической системы всеобщего благоденствия и системы государственного социализма, которые были тесно связаны с внутренними экономическими проблемами этих систем. В том, что в долгой и кровавой истории глобального распространения капитала центр мировой экономики подошел к концу очередного цикла накопления, к фазе сужения рынков, многие авторы и сегодня видят эмпирическое подтверждение существования циклов Кондратьева. Постепенно выдыхался наиболее яркий в мировой истории капитализма период экономического процветания, который после 1945 г. принес важные социальные результаты как в капиталистических странах центра, так и в регионе, находившемся под контролем СССР: речь идет об известных «достижениях» «кейнсианского» государства всеобщего благоденствия и государственного социализма. Международные политические и экономическо-финансовые центры и представители их интересов поняли, что на стадии нового цикла могут открыться возможности для капиталистического, рыночного освоения, приватизации государственных структур, государственной собственности, для развертывания новых, глобальных форм господства капитала, что, якобы, означало бы своего рода обновление общества потребления. Время созрело для переворота, ведь начиная с 1848 г. все крупные смены циклов сопровождались значительными экономическими и политическими кризисами, революциями и войнами (1848-49, 1873, 1918-19, 1939-45 гг.). В этот ряд укладывается и 1968 (-1973) г., как позже и 1989-1991 гг., завершившие в Восточной Европе эпоху государственного социализма.
Таким образом, 1968 год не сводится к простому перечню локальных вспышек[1], он стал своего рода «бунтом» в мировой политике против обусловленных «двумя мировыми системами» новых иерархий, против новых видов зависимости в экономике и мировой политике, против ограниченных великими державами скудных возможностей, причем этот бунт вышел далеко за пределы Европы (и, уж конечно, Восточной Европы). Две великие державы, Соединенные Штаты и СССР, старались определить конкретные географические границы мировых систем путем поддержания международного status quo, в основе которого лежал ядерный пат. Это было одной из важнейших очевидностей парижского, явно антикапиталистического и антиимпериалистического восстания студентов, ведь среди его «крупных» целей было и изменение существующего мирового порядка. Западноевропейские студенческие восстания и восточноевропейские перемены, пусть и по-разному, были направлены против обеих великих держав, однако танки де Голля и Брежнева поддержали status quo мирового порядка. Эти крупные социальные волнения, национальные, региональные и мировые потрясения и усиливали и, парадоксальным образом, в то же время ослабляли друг друга. И США, и СССР, и Китай следовали своим хорошо поддававшимся описанию интересам, которые на каждом шагу вступали в противоречие с провозглашавшимися этими странами идеалами. СССР и Китай оправдывали свою политику революционным мессианизмом, а США – провозглашавшей «демократию» легитимационной идеологией. В то же время уничтожение колониальной системы не принесло (и не могло принести) процветания странам так называемого третьего мира, и, принимая во внимание страшные страдания колониального прошлого, модель двух государственно-социалистических великих держав могла казаться «привлекательной» на этих территориях.
Поддержание сложившегося биполярного мирового порядка отвечало интересам Соединенных Штатов, поскольку и в сфере их интересов возникло множество конфликтов, которые «изнутри» поставили под вопрос существующую систему. Среди прочего этим объясняется и то, что, помимо громких заявлений, Запад не сделал никаких конкретных шагов для противодействия военной интервенции вооруженных сил Варшавского договора в Чехословакию, как не случайно и то, что советская сторона рассматривала выступления в Западной Европе и Америке в качестве простых «студенческих волнений», в то время как это были действительно серьезные социальные движения. Если вспомнить всеобщую забастовку во Франции, крупные рабочие демонстрации в Италии или широкое движение за мир, за гражданские права негров и феминистское движение в США, то становится понятно, что речь шла не о нескольких бунтовавших от скуки длинноволосых молодых людях, как показывали – и, конечно, тем самым дискредитировали – появление западноевропейских новых левых в восточноевропейской прессе. Обеим великим державам было гораздо важнее сохранить свои международные позиции, чем оказать поддержку революционным, бунтарским движениям. В мировой политике США сыграли еще более консервативную роль, чем СССР. Последний поддерживал Вьетнам в его войне против США и революционную Кубу, хотя, конечно, опасность непосредственного военного конфликта между СССР и США ради осуществления каких-либо революционных или контрреволюционных целей не грозила ни на минуту. У США, которые были сильнее в экономическом и военном отношении, было несколько своих «чехословакий», гораздо более кровавых и крупных, чем советское вмешательство 1968 г.: путч «черных полковников» в Греции в 1967 г., военные акции на Ближнем Востоке, фашизоидная диктатура Пиночета в Чили или вторжение на Гренаду в 1983 г.[2]
Вторжение в Чехословакию особенно повредило СССР, с одной стороны, потому, что оно произошло в период экономического подъема, когда экономика крепла, а уровень жизни повышался, а с другой стороны, потому, что советская военная акция понизила или окончательно подорвала международный авторитет СССР в глазах разных групп левых сил. К тому же престижу СССР был нанесен удар именно тогда, когда его авторитет возрастал, а авторитет США, наоборот, падал прежде всего из-за войны во Вьетнаме и поддержки военных диктатур. При этом этот шаг стал тяжелым потрясением для всего западноевропейского коммунистического движения, поскольку создавалось впечатление, что СССР окончательно завершил поиск новых путей социалистического развития. Ответом на это стал итальянско-испанский эксперимент, получивший название «еврокоммунизма».
II. Восточная Европа – разнообразие или единство?
В 1968 г. и в Восточной Европе были общие устремления, которые в разных формах и с разной интенсивностью находили свое выражение в различных подрегионах и социальных группах. Определенные круги польской, чехословацкой, венгерской и южнославянской городской молодежи услышали в доносившемся из Западной Европы шуме элементы контркультуры, противостоявшей «истэблишменту», но этот шум лишь слабо просачивался из-за железного занавеса, и политический андеграунд, феминистская и антирасистская культура не затронули сколько-нибудь значительные массы общества. В отличие от Восточной Европы, в Западной Германии «нацистская культура» отцов и «отмывание» нацистского прошлого стали предметом публичного дискурса. Протестовавшее против войны во Вьетнаме официальное движение за мир в Восточной Европе получило сильные импульсы с Запада, однако для представителей власти самоуправленческая ревизия государственного социализма, старая программа рабочих советов, предусматривавшая самоорганизацию общества, казались большей опасностью, чем присутствовавшее в обществе требование буржуазно-демократических свобод и основанное на иллюзиях стремление к «ценностям» общества потребления.
Может показаться парадоксальным, что на Востоке желавшие изменений социальные силы стремились «к Западу», а на Западе – «к Востоку» в том смысле, что они пытались толкнуть общество потребления в сторону коллективистского общества («назад к „Государству и революции” Ленина»). В то же время в странах третьего мира целью стало достижение национальной независимости и создание своего рода государственной экономики, что кое-где называли «социалистической ориентацией», а в других местах на почве традиций племенных отношений снабдили национальными или религиозными определениями и характеристиками от «исламского социализма» до «кооперативной» системы в Кении.
В Восточной Европе волнения варшавских студентов в марте 1968 г., пражская весна и введение в Венгрии нового экономического механизма в январе 1968 г. в той или иной форме ломали идеологические и политические рамки государственного социализма советского типа, однако в некоторых важных отношениях именно в противоположном направлении по сравнению с западными бунтарями. Восточноевропейский 68-й год был скорее приспособлением к условиям и ценностям западного буржуазного мира, «капитализма центра». Прежде всего это характерно для Чехословакии, где, правда, реформисты выступили против чрезмерной государственной власти и авторитарного правления под лозунгами «демократического социализма» и «социализма с человеческим лицом», но в конце концов пришли к многопартийной системе, а в области экономики – к попыткам расширения роли рынка в направлении своего рода рыночного социализма. Дьёрдь Лукач в статье «Настоящее и будущее демократизации», написанной еще в 1968 г., но опубликованной «только» двадцать лет спустя, на заре смены общественного строя, обратил внимание на саморазрушительный характер несовместимых друг с другом реформ. В Чехословакии пражская весна началась в надежде на расширение буржуазных свобод, в то время как перестройка экономического механизма в Венгрии – в надежде на «децентрализацию предприятий» и создание «материальной заинтересованности». Во всяком случае, участие венгерских войск в военном вторжении сил Варшавского договора указывало на политические границы реформ.
Отказавшись от участия во вторжении 68-го года, Румыния подчеркивала свою национальную автономию, националистическую обособленность, стремясь показать Западу и Востоку свою важность, а главное – консервировать авторитарный режим, который уже тогда получил название «национального коммунизма». Югославия также выдвигала на передний план свою оригинальность, идя по «южнославянскому пути социализма», однако в то время как румынский «национальный коммунизм» увяз в национализме, который служил именно цели отказа от реформ, югославское руководство, наоборот, прилагало усилия для рыночного «разрыхления» системы самоуправления в интересах менеджерской бюрократии предприятий и, конечно, в ущерб рабочим советам. Здесь была создана смесь либерализма и коммунизма в ее классической форме.
Югославская левая оппозиционная группа «Праксис» в Загребе, «союзная» с ней так называемая будапештская школа Лукача, Франкфуртская школа, Колаковский и Маркузе – вот составные части теоретическо-философской базы, с которой одновременно были сформулированы критика реформ и в то же время неприятие военного вторжения в Чехословакию. В то же время, быть может, под влиянием Лукача или, скорее, «последних работ» Ленина осуществление рыночных реформ без введения рабочей демократии рассматривалось в качестве подготовки почвы для капитализма, а непродуманность реформ виделась в их бесперспективности, то есть частном, партикулярном характере, в том, что они подготавливают реставрацию капитализма. При этом, как мы уже подчеркивали, вторжение в Чехословакию оценивалось как авторитарный удар по социализму, как доказательство невозможности реформировать государственный социализм. В этой ситуации Лукач указал на существование третьей возможности, состоявшей в возвращении к традиции рабочих советов.
После событий 1956 г., то есть после ХХ съезда партии и венгерского восстания, СССР главным образом интересовали три вопроса, касающиеся его восточноевропейских союзников. Во-первых, внутренняя стабильность коммунистического режима, ведь его неустойчивость затронула бы соотношение сил в Восточной Европе. Во-вторых, неприкосновенность «ялтинских» сфер влияния. А в-третьих, необходимо было оценить, в какой степени реформы могут повлиять на внутренние политические отношения в СССР и его интересы. Во всем регионе не было более националистического и антисоветского правительства, чем правительство Чаушеску в Румынии, однако не было и речи о возможном вмешательстве, ведь не существовало ни военной, ни политической возможности выхода Румынии из «социалистического лагеря». Совершенно иным было положение в 1980-81 гг., когда тоже не было речи о военной оккупации Польши, но на этот раз потому, что по сравнению с 1956 или 1968 гг. изменилось не в пользу СССР внутреннее и международное соотношение сил, причем не в последнюю очередь из-за вторжения в Афганистан. Оглядываясь назад, можно сказать, что в 1968 году СССР был на вершине своего могущества.
Таким образом при определении различий решающим элементом было отношение к СССР. Из документов того времени однозначно выясняется, что чехословацкие реформы, в отличие от венгерских, были полностью независимы от стимулов со стороны СССР, что отразилось и в том факте, что практически все просоветские политики были удалены из состава руководства. Положение в Румынии не грозило перспективой перестройки буржуазного типа, зато именно такой возможности советские руководители боялись в Чехословакии, наблюдая за событиями пражской весны. В то время кремлевские политики не могли представить альтернативный социалистический режим, поскольку изменение в сторону программы самоуправления, сформулированное на ХХII съезде партии в 1961 г. сопровождалось бы для них потерей власти. 20 лет спустя рыночный социализм «с человеческим лицом» à la Горбачев показал, что распространение рыночной экономики неизбежно ставит на повестку дня разрушение централизованных властных структур государственного социализма, что открывает путь капитализму и в то же время дает возможность старой элите сохранить свои привилегии. Руководители советской номенклатуры еще не видели этой возможности, однако такие предположения уже были сформулированы в связи с венгерской реформой. Когда Лукач размышлял о возможностях рабочей демократии в рамках смешанной экономики, он именно предлагал альтернативу буржуазной демократии и «чистой» рыночной экономике. К этой идее присоединились многие из тех, кто исходил из теории «нового класса». Указанный теоретический опыт подкреплялся опытом югославских рабочих советов: рыночную экономику нельзя совместить с демократией рабочих советов.
III. Ограниченность революционного вызова
При взгляде с традиционной точки зрения представляется, что в 1968 году «революционизированное поколение молодежи взбунтовалось» против всей системы капитализма центра. Однако рабочее движение было неразрывно связано с коммунистическими и/или социал-демократическими партиями, которые отвергали любые революционные решения, саму мысль о свержении капитализма и культуру революции в целом. Организованные массы рабочих во всей Европе предпочитали обеспеченность жизни и достижения системы всеобщего благоденствия боевой миссии спонтанного студенческого бунта. Молодежь бунтовала против консервативного мировоззрения и привычек своих отцов и матерей и в конечном итоге против ограничивающего фантазию и свободу личности «патерналистского государства» и вообще против биполярного мирового порядка, основанного на своего рода соглашении и борьбе между двумя великими державами. К тому же связанная с этим симпатия французской и отчасти немецкой молодежи к маоизму получила особенно негативное освещение в рамках советско-китайского конфликта. Происходившая в основном из средних классов молодежь Парижа и Берлина, Будапешта и Праги с рождения привыкла к «социальным завоеваниям», которые были для нее так же естественны, как свобода слова или безработица для восточноевропейской молодежи после 1989 г. Со своей стороны, рабочие, в основном на Западе, считали «завоевания» государства всеобщего благоденствия своей заслугой и отнюдь не желали свержения этого государства, в то время как молодежь ставила судьбу человеческой свободы во всем мире в зависимость от разрушения «техно-бюрократического государства».
В государственно-социалистической Восточной Европе и в «развитых» странах антибюрократическая борьба развернулась на двух очень разных уровнях. Как уже упоминалось, с одной стороны, надо отметить демократическую и рыночную устремленность пражской весны, а с другой стороны, рыночно-децентрализирующую нацеленность венгерского нового экономического механизма. В то же время западные требования свободы образа жизни, выбора музыки, а также сексуальной свободы не могли «прижиться» в консервативной атмосфере, характерной для коммунистических партий Восточной Европы. С точки зрения коммунистических властных структур, при государственном социализме эти стремления к свободе казались или действительно были элементами подрыва и дестабилизации режима.
И хотя Руди Дучке хотел поставить Ленина, из которого в СССР сделали «кумира», консервирующего власть и систему государственного социализма, «с ног на голову», при этом, быть может, было упущено из виду, что кейнсианство не ослабило, а укрепило приемлемость капитализма центра, буржуазной цивилизации в широких слоях общества. Больше того, сложилась парадоксальная историческая ситуация, когда именно «антигосударственная» революция 1968 года подготовила неолиберально-неоконсервативное обновление этой буржуазной цивилизации, символическим выражением чего может считаться то, что парижский герой Кон-Бендит в 70-е гг. превратился в буржуазного политика, а основатель левацко-маоистской партии Мишель Рокард стал даже премьер-министром, не говоря уже об известной карьере Йошки Фишера.
Провозглашение ценностей и идеалов 1968 года быстро «перевоплотилось» в идеологическое обоснование неолиберального капитализма, глобальной системы «общества потребления», удовлетворив требованиям рынка капиталов, свободного перемещения капиталов и практически неограниченного господства «свободного рынка». С другой стороны, в противоположность своим первоначальным целям, 1968 год – сломив веру во «всемогущее государство» – отнюдь не проложил путь для «разрушения буржуазного государства», произошло как раз обратное. Неолиберальный поворот был украшен такими перьями из наследия 1968 года, как антирасизм, мультикультурализм, защита прав меньшинств, защита прав человека, хотя при этом у общества были отняты возможности самообороны, 68-й год и кейнсианские идеи были преданы забвению, и логика капитала «вызвала к жизни» антисоциальную систему свободного рынка, которая превознесла до небес социальное неравенство. В резком отличии от 1968 года этот поворот замкнул систему слева и предоставил возможность для развертывания оппозиционного потенциала в сторону рынка и «тотальной» приватизации. Таким образом, в действительности капитал и его институты извлекли прибыль из антигосударственных устремлений 1968 года, конечно, как мы уже хорошо знаем сегодня, цель заключалась в том, чтобы урезать или полностью ликвидировать не само государство, а только его общественные функции, его учреждения и меры в сфере социального благоденствия.
Таким образом, в этом смысле 1968 год подготовил почву для неолиберально-неоконсервативного поворота, первой экспериментальной площадкой которого была диктатура, которая прокладывала свой путь сначала в Латинской Америке, а потом во всем мире, шагая по трупам социалистического президента Альенде и еще многих тысяч людей. Не более успешной была и мечта Брандта о примирении Востока и Запада, она подготовила почву для мирной перекачки накопленных и требовавших капиталовложения нефтедолларов в Восточную Европу в форме кредитов, подобно тому как в конечном итоге около 100 стран обремененного долгами мира были заперты в долговой ловушке. Спустя примерно пятнадцать лет глобальная «революция» капитала снесла вместе с государством всеобщего благоденствия всю восточноевропейскую государственно-социалистическую постройку, в чем, несомненно, приняли активное участие «оправданные» герои, буржуазные интеллектуалы 1968 года. Настоящих наследников 1968 года в наши дни скорее всего можно найти на левом крыле антиглобалистских движений.
На основании всего этого ясно, что, несмотря на на все прогрессивные и первоначальные гуманистические коллективистские устремления, слабым местом в наследии революционеров 1968 года было то, чем и воспользовался неолиберализм в своей своеобразной «антиэтатистской» манере, а именно то, что у них не было никакой серьезной и самостоятельной экономической политики и экономической концепции, которую они могли бы передать потомкам. Как ни положителен для настоящего времени их пример, состоявший в способности поставить под вопрос всю систему в «целом», извлеченный из этого урок все же заключается в том, что «целое» без его частей может превратиться в ничто. Однако в наши дни буржуазная партикулярность как раз выметает способность видеть целое, тотальность даже из важных областей теоретического мышления, хотя новый капиталистический кризис снова ставит на повестку дня вопрос системы в целом, снова динамизирует неповторимые до сего времени теоретические подходы Блоxа и Лукача, Грамши и Маркузе, Сартра и Месароша.
Статья представляет собой текст доклада, прочитанного на конференции в Москве 23-24 октября 2008 года.
По этой теме читайте также:
1. Яркими проявлениями крупных процессов были война во Вьетнаме, советско-китайских конфликт, арабо-израильская война 1967 г. («шестидневная война»), не говоря уже о более поздних ангольско-мозамбикско-португальских событиях 1970-х гг. 2. Кроме этого, имели место и такие поддерживаемые Вашингтоном заговоры, как неудачная попытка крайне правого государственного переворота под руководством Боргезе в 1970 г. в Италии, не говоря уже о множестве других военных путчах и поддержке режимов средневекового типа.
1968 
Линейный вид
